Хуан Бо давно служил при государе. И пусть он не был среди тех, подобных Бай Даньюну, что стояли рядом с ним ещё с юных лет, всё же он достаточно долго нёс дворцовую стражу в Запретном городе, чтобы чувствовать мысли повелителя тонче других. Едва завидев, как государь умчался с Мэн Тинхуэй с плаца в сторону дворца Сихуа, Хуан Бо немедленно вскочил на коня, пустил его вскачь кратчайшей дорогой и помчался вперёд, желая поспеть туда раньше государя и всё приготовить.
Сановники Военного совета растерянно переглядывались — столь внезапный поворот событий поверг их в замешательство. К счастью, Фан Кай быстро опомнился и велел всем — и гвардейцам на поле, и чиновникам по краям — разойтись. Сам же он долго стоял, неотрывно глядя вслед вороному коню, взметавшему копытами рыжеватый песок.
Стоявший рядом Цзян Пин подошёл к нему. Лицо его было самое странное.
— Генерал Фан, вы видели, что сейчас сотворил государь?
Оба давно служили в Военном совете, но по привычке обращались друг к другу по-старому, как в армии.
Фан Кай наконец отвёл взгляд и кивнул. Покосившись на Цзян Пина, он с нескрываемым раздражением сказал:
— И что здесь такого удивительного? Вспомни Тайшан-хуанди и Пин-вана, генерала Се и Инго-фужэнь, великого наставника Шэня и госпожу Цзэн. Разве хоть одна из тех историй была обыкновенной? Ты, генерал Цзян, не чета тем прогнившим интриганам из Государственного совета. К чему такое лицо?
Цзян Пин хмыкнул и провёл рукой по бороде. Зная, что Фан Кай всегда говорит прямо, он не стал затевать спор и лишь произнёс:
— Я, Цзян, просто удивился — и сразу понял, что прежние слухи были недалеки от истины. Государь — единственный сын Пин-вана, и в государственных делах ни в чём ему не уступает. Разве это дело тех, из Секретариата, — указывать государю, кого ему жаловать? Ходят там, задрав носы, и ведать не ведают, чьей кровью эта империя завоёвана! Государь куда сдержаннее Пин-вана по натуре, вот и позволяет им плести интриги и ставить друг другу подножки. Но стоит государю только слово сказать — и мы, старые боевые товарищи, разве останемся в стороне?
Фан Кай знал характер Цзян Пина лучше всех. Этот человек в своё время смел обнажать оружие даже перед Тайшан-хуанди, а уж преданности Пин-вану у него было не занимать. Он всегда говорил, что думал, не взвешивая слов. Услышав его речи, Фан Кай замахал руками:
— Не болтай лишнего! Навести порядок при дворе — дело не одного дня. У государя есть свои планы, и нечего нам в это соваться. Военный совет не вмешивается в политику, Государственный совет — в военные дела. Не вздумай при дворе открыто ставить старых сановников в неловкое положение! — Он обернулся, окинул взглядом гвардейцев на плацу и понизил голос: — Позже не забудь передать приказ: то, что государь сделал сегодня на плацу, не должно выйти за его пределы. Если хоть слово дойдёт до людей из Секретариата — все, кто здесь был, лишатся воинского звания и отправятся в ссылку на границу!
Слова были сказаны жёстко и непреклонно — так умел говорить только человек, всю жизнь командовавший войсками. Цзян Пин, однако, лишь усмехнулся:
— Разве нужно об этом напоминать? Если государь даже в нашем присутствии не может поступать, как ему угодно, то мне, Цзяну, и впрямь придётся взять вину на себя и предстать перед Пин-ваном.
Фан Кай дёрнул застёжку кирасы и знаком подозвал Цзян Пина. Вместе они повернулись и пошли прочь с плаца.
— Хорошо хоть эта Мэн Тинхуэй умеет и на коне держаться, и лук натягивать, — проворчал Фан Кай на ходу. — Если бы государь выбрал себе какую-нибудь изнеженную красотку, я, Фан, и впрямь отправился бы в Западную столицу к Тайшан-хуанди за объяснениями!
Услышав это, Цзян Пин вдруг захохотал так, что через несколько шагов едва не задохнулся. Он лишь снова и снова качал головой, а морщины на его лбу не разглаживались.
Безжалостное солнце лило густой свет, раскаляя плац и всё вокруг. Лёгкий ветер гонял песчинки по земле, давно затерев следы копыт. Лишь на десятках мишеней тихо подрагивало белое оперение стрел, рассыпая искры отражённого света.
Собственными покоями государя был дворец Сихуа. Однако со дня восшествия на престол, поглощённый государственными делами, он часто ночевал в Зале Сокровенных Мыслей, и дворец Сихуа превратился в безлюдный павильон, запираемый каждую ночь. По указу государя оттуда убрали всех слуг и прислужниц, чтобы сократить расходы дворца.
Когда они вдвоём подлетели к воротам на вороном коне, Хуан Бо уже был там — успел разогнать посторонних и распахнул двери в ожидании.
Вороной резко остановился у ступеней и долго ржал, вскидывая голову. Когда они спешились, Хуан Бо подошёл, взял коня под уздцы и с молчаливой понятливостью опустил голову, удаляясь.
Вошли во дворец. Закрыли дверь. Тяжёлый засов лязгнул, упав в гнездо. От сотрясения с балок поднялась пыль. Мельчайшие частицы медленно кружились в узком луче солнца, пробившегося снаружи, и этот единственный светлый угол дворца подёрнулся зыбкой пеленой.
Она остановилась. Сердце всё ещё колотилось, дыхание было прерывистым. Она подняла голову и увидела его неподвижную фигуру перед собой, и словно ледяная вода окатила её, мгновенно возвращая к действительности.
— Ваше Величество. — Зная, что прогневала его своим упрямством, она покорно произнесла: — Ваша подданная осознала свою вину. Прошу Ваше Величество успокоить гнев.
Лицо его было безмятежным, без видимого гнева, но взгляд — острым и пронизывающим.
— В чём же твоя вина?
Она стала ещё смиреннее.
— Ваша подданная не должна была отказываться учиться верховой езде и стрельбе. И уж тем более не должна была отвергать искреннюю заботу Вашего Величества. — Она повторила его собственные слова, намеренно выделив голосом слово «заботу». Щёки её вспыхнули. Она знала о его чувствах, но не могла поверить, что там, в седле, он говорил о них так открыто. Она украдкой взглянула на него.
— Ты и впрямь признаёшь вину? — ровным голосом спросил он.
Она поспешно закивала:
— Да.
Брови его слегка разгладились. Он повернулся и начал снимать доспехи: сначала наручи, затем потянул наплечники и кирасу. Но прежде чем успел продолжить, она прижалась к нему и, обхватив обеими руками его талию, тихо выдохнула:
— Ваше Величество.
Пусть он только что являл перед всеми императорскую мощь и гнев, она прекрасно понимала, зачем он примчал её сюда, в дворец Сихуа. Проницательная и чуткая, видя, что настоящего гнева в нём нет, она сама принялась снимать с него остаток доспехов. И лишь когда с последней частью было покончено, подняла на него глаза.
Он долго смотрел в её ясные, прозрачные глаза, прежде чем медленно потянуться к ней руками.
Но едва его пальцы коснулись её, она сразу обвилась вокруг него. Он поднял её, а она прильнула к нему, покрывая поцелуями его щёки и губы, потом скользнула ниже, и кончик её языка прошёлся по открытой шее.
От её ласк мысли его смешались. Он попытался отстраниться и сдержанно сказал:
— Я весь в поту.
После скачки и стрельбы он был покрыт пылью и потом, не успев умыться.
Она остановилась и тихонько рассмеялась.
— Вашей подданной всё равно.
— А мне — нет. — Он ткнулся носом в кончик её носа и поцеловал его. Хотел было опустить её, но она крепко держалась за него. Он приподнял бровь:
— Мэн Тинхуэй?
Она прижалась к нему теснее, ладони скользнули под его одежду.
— Неужели Ваше Величество не желает? — её губы коснулись его уха. — Неужели сможете удержаться?
Сначала — мог бы. Но теперь — уже нет.
Он рывком расстегнул её одежду. Тяжело дыша, позволил ей развязать его пояс. В тот миг, когда он вошёл в неё, его плечо пронзила острая боль — это она впилась зубами сквозь ткань халата.
С её губ сорвался тихий звук — не то от боли, не то от удовольствия.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
