Ли Юаньгуй вздохнул:
— В конечном счете всё дело в том, что матери Мужун Шуня, суйской гунчжу, больше нет, да и сама Суй пала. Сын был почетен благодаря матери, а теперь у него нет ни опоры, ни власти, вот над ним и издеваются, ни во что не ставят… А каково «во-вторых»?
— Да, — кивнул Чжансунь Уцзи. — Во-вторых, сам Мужун Шунь не достиг и десяти лет, когда последовал за матерью на Центральную равнину с данью. С тех пор он жил при суйском Тяньцзы в качестве заложника. Его еда и одежда, внешность и речь, манеры и привычки — всё стало таким же, как у ханьцев. После возвращения в Туюйхунь он хоть и носит высокий титул ванцзы, но в тех краях холодно и ветрено, снег и лед не тают круглый год, растет пшеница, но нет зерна, а питаться приходится мясом да кумысом. Ему там всё не в радость. К тому же отец-ван суров с ним, соплеменники не признают его своим, так что он пребывает в вечном унынии. Он вернулся на родину уже лет пятнадцать или шестнадцать назад, и хотя наложниц при нем много, однако… э-э, говорят, сыновей у него больше не рождалось. Кажется, даже дочерей нет. И вряд ли когда-нибудь будут…
Чансунь-гоцзю, который к своим неполным сорока годам успел обзавестись уже дюжиной сыновей, произнес это, подмигивая и ухмыляясь. Хотя Ли Юаньгуй был молод и не женат, он всё понял и тоже рассмеялся.
— Юаньгуй понял. Мужун Шунь больше не может иметь детей, поэтому хочет вернуть своего единственного дицзы1, свою единственную надежду?
Чжансунь Уцзи кивнул:
— Верно. Мужун Шунь в Туюйхуне изначально не имеет опоры, да еще и остался без сына; после его кончины с наследованием титула вана возникнут трудности, что даст его отцу-вану и соплеменникам повод для притеснений. Если мы сможем отыскать его сына от гунчжу Дэхуа и вернуть его… Государь, ведя войны, всегда придавал огромное значение внесению разлада во внутренние дела врага. Мужун Шунь — это уже готовая сила, которую можно использовать, и его, разумеется, следует привлечь на свою сторону.
Звучало это и впрямь как чрезвычайно важное дело, а не простое прикрытие для расследования дела линьфэнь-сяньчжу. Ли Юаньгуй снова поскреб затылок и смиренно спросил:
— Юаньгуй молод и неопытен, как по-вашему, гун Чжансунь, с чего нам стоит начать?
Чжансунь Уцзи усмехнулся:
— Шисы-лан озадачил меня, у Уцзи тоже пока нет ясных мыслей. Однако этот Мужун Шунь прислал из Туюйхуня доверенного тайного посланника. У-вану, само собой, следует сначала встретиться с этим посланником и расспросить его лично и подробно…
Оба договорились в Юйшуфане, что на следующий день Ли Юаньгуй придет в дом Чжансунь Уцзи для встречи и беседы с тайным посланником, присланным Данин-ваном Мужун Шунем. Затем они попрощались, Ли Юаньгуй покинул гунчэн и у ворот Чэнтинь встретился с Ян Синьчжи, чтобы вместе отправиться домой.
Ян Синьчжи приехал из Цзиньюаня. Прошлой ночью ему было велено оставаться во дворце Даань, чтобы тайно разузнать, как Инь-дэфэй отреагировала на похищение Семнадцатой гунчжу. Оказалось, что никакой реакции не последовало, во дворце Даань царило привычное спокойствие — и чем тише там было, тем тревожнее становилось Ли Юаньгую. Ему были слишком хорошо знакомы высокомерие и злобный нрав госпожи Инь; понеся столь крупную потерю, она ни за что не стала бы безропотно сносить обиду и не преминула бы отомстить.
Переговариваясь в седлах, двое юношей въехали в Цзиньюань через ворота Фанлинь и повернули на запад. Вскоре они достигли развилки, ведущей к обители Цзысюй. Ли Юаньгуй в нерешительности натянул поводья, но затем развернул коня и поскакал к горным воротам, над которыми развевались хоругви с символами инь-ян и восемью триграммами.
Ян Синьчжи последовал за ним. Они вошли в главные ворота обители Цзысюй. После того как слуги доложили о прибытии, навстречу быстро вышла Чай Инло с лукавой улыбкой, предвкушающей забаву:
— Шисы-цзю и впрямь нетерпелив. Я так и знала, что ты поспешишь проведать Бинь-нян, но не думала, что настолько скоро. Неужели не мог подождать и половины дня? Небось даже пообедать не успел? Ц-ц, всё-таки горячая нынче молодежь…
— Иннян, не болтай чепухи, — у Ли Юаньгуя тут же разболелась голова. — Я… мы с Синьчжи пришли… напроситься на обед. Только что услышали о двух важных делах и хотели с тобой посоветоваться…
— Значит, пришли не за тем, чтобы узнать о самочувствии Бинь-нян? — с усмешкой переспросила даоска. — Тогда я, должно быть, проявила бестактность, и больше упоминать об этом не стоит. Она ведь нежная дочь цзайсяна, ей и так не по себе от того, что слегла в постель, не пристало о таком судачить с посторонними мужчинами…
Было очевидно, что она издевается и поддразнивает его. Ли Юаньгуй в гневе уставился на племянницу, не зная, что ответить, но Ян Синьчжи уловил скрытый смысл и вмешался:
— А что случилось с Вэй-сяонянцзы? Вчера ведь всё было хорошо, почему она вдруг слегла?
Спрашивая, он переводил взгляд с Чай Инло на Ли Юаньгуя, играя бровями так, будто едва сдерживался, чтобы прямо не спросить: «Что это опять стряслось между Шисы-ланом и Вэй-нянцзы?»
Даоска прикрыла рот рукавом:
— Ян Да2, тебя там не было, утром во дворе дворца Личжэн…
— Я сейчас умру с голоду! — поспешно перебил её Ли Юаньгуй. Неужели Чай Инло мало того позора с его отвергнутым предложением руки и сердца? А Ян Синьчжи — тот еще любитель поболтать и передавать сплетни, друзей-приятелей у него тьма; если он услышит об этой небывалой потехе, то наверняка за день-другой разнесет весть по всему Чанъаню.
Судя по беззаботному виду Чай Инло, этой великой целительницы, с Вэй-сяонянцзы не должно было случиться ничего серьезного. Ли Юаньгуй хотел было продолжить расспросы, как вдруг поднялся резкий ветер, пахнущий зверем, и черно-желтая тень с глухим рыком метнулась вперед, прыгнув прямо на даоску.
— Атунь! — Чай Инло покачнулась от толчка и едва не упала. Отталкивая зверя, она со смехом бранилась: — Ах ты, скотина, меры не знаешь! Где тебя опять носило? Ой… что это на тебе?
Упитанный гепард приподнялся на задние лапы, а передними принялся суматошно скрести по одежде даоски, будто был чем-то напуган или сильно встревожен. Чай Инло перехватила его переднюю лапу, коснулась кончиками пальцев подушечки, понюхала и нахмурилась:
— Запах крови… Ты снова поймал и съел зайца? А где баону3? Кто тебя выводил?
Они стояли и разговаривали неподалеку от входа в обитель Цзысюй. Гепард проскользнул внутрь в одиночку, без сопровождения. Ли Юаньгуй заметил, что кожаный поводок на ошейнике зверя оборван и короткий обрубок волочится по земле; петли, которую обычно держат в руке, нигде не было видно. Почуяв неладное, он наклонился, поднял обрывок поводка и внимательно осмотрел срез — он был гладким и ровным, словно перерубленным острым клинком.
Чай Инло тоже поняла, что дело плохо. Она крикнула слуг, чтобы расспросить их, и узнала, что баону покормил Атуня мясом около полудня, а затем, по обыкновению, повел его на прогулку. К этому часу они уже должны были вернуться, но от человека не было вестей, а гепард прибежал сам, волоча обрывок поводка. На его лапах было много крови, хотя у пасти следов крови не обнаружилось.
Вспомнив о вчерашнем пожаре в храме Ганье, Ли Юаньгуй вздрогнул от недоброго предчувствия. Лицо Чай Инло тоже стало суровым. Она велела созвать крепких яньну4 и сильных прислужниц, вооруженных дубинками и оружием, а также послала гонца в военный лагерь гвардии Туньвэй с донесением. Сама она сменила поводок и повела гепарда Атуня за собой. Вместе с Ли Юаньгуем и Ян Синьчжи небольшой отряд вышел из обители Цзысюй и начал поиски.
Прирученный гепард был весьма сообразителен. Выйдя за ворота, он уверенно повернул и потянул Чай Инло за собой в сторону лесных троп. Вскоре путники обнаружили пятна крови на траве и корнях деревьев. Сначала это были мелкие, уже подсохшие черно-пурпурные капли, но по мере продвижения их становилось всё больше, а лужи крови — всё свежее.
Утренний снег, едва коснувшись земли, тут же растаял, но успел размягчить почву, поэтому следы ног было легко различить. Дойдя до поворота в горную лощину, Атунь наотрез отказался идти дальше. Он кружил, задевая хвостом Чай Инло, и только тихо и жалобно мяукал. Ли Юаньгуй и остальные осмотрелись: высокая трава и кустарник здесь были вытоптаны, виднелись отчетливые следы от ударов мечей — очевидно, совсем недавно здесь произошла схватка.
— Шисы-лан, — позвал Ян Синьчжи, указывая на пятно крови в траве. Ли Юаньгуй подошел, взглянул и утвердительно кивнул: — Здесь кого-то ранили мечом.
Следы крови, по которым они шли, были в основном мелкими брызгами, будто капали с раненого человека. Однако это ярко-красное пятно имело форму вытянутой воронки, возникшей от разлета брызг — так бывает, когда человека на ходу поражают сильным ударом. Сомнений не оставалось: здесь было поле боя.
Чай Инло подняла лицо, потянула носом воздух, пробормотала «пахнет гарью» и, ведя гепарда, двинулась вперед, огибая скалу. Опасаясь за неё, Ли Юаньгуй поспешил следом. Сразу за скалой показался небольшой пруд, рядом с которым в лесу среди кустов была расчищена площадка.
Там, на пустом месте, неподвижно лежал человек в черных одеждах, лицом к небу.
— Баону? — изумленно воскликнула даоска и бросилась было вперед. Ли Юаньгуй схватил её за руку и крикнул:
— Стой!
Один из яньну оказался проворнее и первым подбежал к кустам. Раздался громкий лязг металла о металл, и слуга истошно закричал от боли.
- Дицзы (嫡子, dízi) — это законный сын от главной жены. ↩︎
- Ян Да (楊大, yángdà) — обращение к Ян Синьчжи как к старшему сыну в семье. ↩︎
- Баону (豹奴, bàonú) — букв. «раб леопарда», слуга-смотритель, ответственный за зверя. ↩︎
- Яньну (閹奴, yānnú) — слуга-евнух. ↩︎
