Лю Чжэнлян наотрез отказывался брать деньги. Су Цзин, улучив момент, пока они не видели, незадолго до выписки снова заглянула в приёмное отделение, сунула конверт с деньгами прямо в стопку бумаг на столе и тут же убежала. В тот момент все были заняты, никто не заметил, а когда вернулись и вскрыли конверт, было уже поздно — Чэнь Цзюньнань бросился вдогонку, но не догнал её.
Лю Чжэнлян сказал Чэнь Цзюньнаню:
— Эти деньги нельзя брать, разве это не нарушение?
Чэнь Цзюньнань ответил:
— Если бы это было на несколько лет раньше, когда люди охотно давали, то мы бы их взяли, и ничего бы не было, денег-то немного. Но сейчас контроль строгий, не стоит из-за этих трёхсот юаней подставляться, если кто-то настучит. Давай сделаем так: через пару дней будут похороны её мужа, мы пойдём и внесём эти деньги как подношение, вот и всё.
Лю Чжэнлян возразил:
— Внесём триста, а потом ещё и наедимся за счёт вдовы? Разве так делаются дела?
Чэнь Цзюньнань предложил:
— Тогда четыреста. Но четыреста созвучно со словом «смерть», звучит дурно, только человека обижать.
Лю Чжэнлян решил:
— Значит, пятьсот. Сложимся по сотне сверху.
Через два дня, когда пришло время проводов души, они после смены пошли к дому Су Цзин и стали ждать внизу. Там они как раз увидели Ай Чэнь, которая распоряжалась делами.
Ай Чэнь обсуждала дела с Су Цзин: какая семья выделила сколько машин, кто будет разбивать погребальную чашу, а кто — нести траурное знамя. Разобравшись с делами, она обернулась и увидела, что Лю Чжэнлян издалека наблюдает за ней.
В тот миг ей стало неловко, но уже через секунду в ней взыграло упрямство, присущее женщинам Северо-Востока. «Не нравлюсь я тебе? Ну и ладно. Чем больше ты воротишь нос, тем меньше я буду обращать на тебя внимание». Она сделала вид, что Лю Чжэнлян — пустое место, не давая ни единого шанса встретиться взглядами.
В это время проводили обряд «Плач по девяти свёрткам». Двоюродные и троюродные братья Су Цзин, выпив в обед, пришли после полудня на бдение у гроба — на самом деле они просто собирались вечером перекинуться в мацзян. Когда люди перебирают с хмельным, им всегда хочется приключений. Женщина, исполнявшая плач, была уже в возрасте, но ещё привлекательная, в то время как вдова осталась совсем молодой. Раньше братья с ней почти не общались, а теперь, когда муж ушёл в сыру землю, они вдруг вспомнили о ней: «Удачно же ты, братец, жену оставил». Хмель придал трусам храбрости, но отпускать сальные шуточки прямо в лицо невестке при старших они не решились, поэтому принялись подначивать плакальщицу.
Один парень сказал:
— Пой давай получше. По правилам ведь как: спела куплет — получила деньги. Куда мне их тебе засунуть?
Плакальщица была тёткой тёртой и ответила:
— Хозяин, куда пожелаете, туда и суйте. Сто-двести юаней я в лифчик припрячу, а если тысячу-другую — пояс подпущу, и прямо в трусы закладывайте, сколько угодно влезет. Сейчас спою куплет и выпью бутылку пива, а вы, старшие братья, поддержите. Будьте добры, хозяева, не поскупитесь на награду.
Этот призыв разжёг азарт, и мужчины мигом позабыли о горе утраты. В конце концов, покойный им не отец родной. «Раз уж мы внесли долю на похороны, — думали они, — надо же как-то развлечься». С таким настроем здесь были почти все. Хозяйка дома, Су Цзин, сидела в комнате в глубоком трауре и не могла помешать чужому веселью.
Чэнь Цзюньнань сказал Лю Чжэнляню:
— На Северо-Востоке введена кремация, участки на кладбищах слишком маленькие, а не то пляски на могилах были бы обычным делом — могли бы и целое представление эржэньчжуань устроить.
Заиграл оркестр: зазвучали эрху и сона. Плакальщица запела:
— Девять раз я плачу, девять свёртков шью. Девять свёртков квадратных да девять круглых, в них — злато и серебро, что в пути пригодятся.
— Девять раз я плачу, девять свёртков шью. Впервые проходишь три заставы врат призраков, где чудища скалятся, путь преграждая.
— Послушай, супруг, ты не бойся, поскорее бумажные деньги на землю бросай. Черти кинутся их собирать, а ты путь свой держи прямо в Западный рай.
Только она допела до этого места, как один из двоюродных братьев крикнул:
— Стой! Не душевно поёшь! Если плакать не будешь, за что нам платить?
— Гэгэ, — ответила плакальщица, — я за эти дни столько отплакала, уж извините. Дайте мне ещё пару бутылок выпить для настроя.
Брат продолжил:
— Давай так: снимай куртку и пой. Закуталась в пуховик, как шар какой-то, ничего не видать. Какое тут настроение? Куда нам деньги затыкать?
Ай Чэнь больше не могла на это смотреть. В обычное время она бы просто велела кому-нибудь из своих парней отвесить им по паре пощёчин, и всё бы стихло, но сегодня ей было неловко перед Лю Чжэнлянем. Ай Чэнь выхватила микрофон и сказала:
— Я тебе спою.
Старым приятелям из банды Ай Саня это, конечно, не понравилось. Они подтащили табуретки, уселись прямо перед родственниками покойного и уставились им прямо в лица.
Ай Чэнь продолжила петь:
— Девять раз я плачу, девять свёртков шью. Вышел ты, супруг, к Горе злых собак. У подножья горы псы свирепые лают, скалят зубы свои, преграждая путь.
— Послушай, супруг, ты не бойся. Пирожки для собак кинь на край дороги. Псы набросятся на еду, а ты поспешай вперёд.
Мужики гаркнули:
— Платите, живо! Сотни мало, гони пятьсот!
Тот паренёк, что собирался засовывать деньги плакальщице в трусы, крайне неохотно выложил пятьсот юаней. Он не смел лезть на рожон: ему шепнули, что это доченька Ай Саня, а кто такой Ай Сань, он прекрасно знал.
Ай Чэнь продолжала петь:
— Девять раз я плачу, девять свёртков шью. Муж мой, пришёл ты к Горе мириада ножей. На горе той черти свирепые стоят, на ножи тебя гонят силой.
— Послушай, супруг, ты не бойся. Я, жена твоя, надела на тебя туфли-лотосы. Ты покрепче притопни ногами и пройди сквозь гору ножей.
Мужики, играя татуировками, снова припугнули:
— Давай ещё пятьсот, плати! Хочешь, в этот раз ты мне в трусы их засунешь? Будет тебе весело?
Младший братец перепугался до смерти, дрожащими руками протянул деньги и не смел слова вымолвить.
Ай Чэнь продолжала петь:
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
