Лю Чжэнлян сказал:
— Я-то знаю, что ты ему люба, а уж что ты сама об этом думаешь — дело твоё.
Чэ Минмин поспешно ответила:
— Ты только больше не говори ничего, эти слова он должен мне сказать сам.
И верно, такие слова мужик должен сам сказать своей бабе, а если кто-то со стороны лезет со своими репликами, то всё очарование пропадает. Нужно, чтобы двое погуляли по Тяньцяо, взобрались на Великую стену, а вечером лежали на ковре на террасе отеля при горнолыжном курорте где-то за перевалом Ехулин в Чжанцзякоу и смотрели на Млечный Путь. Млечный Путь сиял, вокруг ни души, на горнолыжном склоне тишина, и Чэнь Цзюньнань тихонько придвинулся поближе.
По идее, если хочешь приударить за девчонкой, которая жизни не видела, нужно стать ей спутником в мире суеты, жить лихо и на широкую ногу, скакать во весь опор и вместе вкушать земное процветание. А если ухлёстываешь за тёртой бабой, то надо вести её назад к истокам, к простоте, и подкупать всякой романтикой. Но Чэ Минмин была явно не из тех, кто совсем ничего не смыслит, хотя и большого света наверняка не видала.
Чэнь Цзюньнань долго думал, не зная, что сказать, и в итоге выдавил:
— А ты во сне храпишь?
Чэ Минмин это рассмешило:
— Такую атмосферу испортил одной фразой. Ты на меня посмотри: я говорить не умею, так что лучше помолчу и звёзды посчитаю.
Чэнь Цзюньнань спросил:
— Ну это… если я тебе не противен, может, попробуем сойтись?
Чэ Минмин с улыбкой ответила:
— Два дня тебя ждала. И обстановка тут, и отель — всё чудесно, в ванной лепестки роз, отделка под швейцарский городок. А как рот откроешь — сразу дух северо-восточной деревни. Материальная база на высоте, а вот программное обеспечение подкачало.
Нельзя сказать, что у Чэнь Цзюньнаня совсем не было опыта — в этом мире на всякую силу найдётся другая сила. Когда тебе за тридцать, в таких делах суетиться уже не положено. Однако Чэнь Цзюньнань в тот момент не понимал, как перешагнуть эту черту и дать чувствам расцвести.
Чэ Минмин вымоталась и вскоре уснула прямо там же. Чэнь Цзюньнань тоже устал, проспал полночи, встал в туалет, а когда вернулся — сон как рукой сняло: храп этой бабы был и впрямь слишком громким. Чэнь Цзюньнань подошёл и зажал Чэ Минмин нос, отчего она тут же проснулась, задыхаясь.
— Храпишь ты больно громко, — сказал он, — ну никак не уснуть.
Чэ Минмин возразила:
— Не может быть, я никогда не храплю.
Вскоре храп возобновился.
Чэнь Цзюньнань снова её растолкал:
— У меня есть способ сделать так, чтобы ты не храпела.
— Какой ещё способ? — спросила Чэ Минмин.
— Нам обоим просто не надо спать, — ответил Чэнь Цзюньнань и забрался к ней под одеяло.
Он-то думал, что дело в шляпе, но Чэ Минмин выпнула его из постели. Она возмутилась:
— Ты чего творишь? С какой стати лезешь ко мне в кровать без спроса? Ты за кого меня принимаешь?
— Ты же только что согласилась, — оправдывался Чэнь Цзюньнань.
— На что я согласилась?
— Ну, что мы будем вместе.
Чэ Минмин призадумалась:
— И то верно, согласилась. Совсем из головы вылетело. Ладно, тогда залезай. И что теперь? Я же не умею.
Чэнь Цзюньнань выключил настольную лампу.
— Просто лежи и не двигайся, я сам всё сделаю.
— Да пошевелись ты хоть немного! Как я сделаю, если ты не шевелишься?
— Ты же сам сказал не двигаться! Как я буду делать лёжа?
— Да как же ты так просто лежишь? Ногами надо помогать, совсем никакого лада.
— Я такого никогда не делала, откуда у меня лад? Всё, не будем.
— Нет-нет-нет, давай делать, просто не двигайся.
— Только делай поаккуратнее, ладно?
Когда всё закончилось — а это было словно живительный дождь после долгой засухи для зрелых мужчины и женщины, оба стояли до последнего, не покидая строя из-за лёгких ранений, — они походили на молодого полководца Сюэ Жэньгуя, сопровождавшего Ли Цзи в походе на восток: халат в крови, коня погоняет плетью, и тысячи воинов сходятся в сече. После сражения они лежали, тяжело дыша, и Чэ Минмин спросила:
— Если твоё дело прогорит, у тебя хватит совести вернуться во вторую больницу?
Чэнь Цзюньнань ответил:
— Не хочу возвращаться. Быть врачом — слишком тяжкий труд. Я уж не говорю о публикациях статей, темах для исследований, получении званий или освоении новых технологий. Оставим даже бесконечное обучение. Возьмём хоть операции: от третьего ассистента до второго, потом до первого… Сколько лет я топтался перед тем, как самому стать оперирующим хирургом? Почему я боялся брать скальпель? Почему, когда после той аварии Лю Чжэнлян велел мне измерить внутричерепное давление, я неделю в себя прийти не мог от страха? В нашем деле любой опыт копится у операционного стола. В учебниках — только формулы, а задачи подкидывает сама жизнь, и каждый раз по-новому. Ответы тоже приходят случайно, и они всегда разные. Врач не может не ошибаться. Если за всю жизнь ты никого не уложил на операционном столе, значит, практики у тебя было маловато. В старину говорили: «Не стал добрым советником — стань добрым лекарем». Думаешь, это про высокие чувства, мол, не пошёл в чиновники, так пойду в доктора народу служить? Ошибаешься. Это значит, что у тех людей сердце по-настоящему каменное, и чужие смерти их не трогают. Потому-то они и могут быть либо советниками, либо лекарями. А я не такой, у меня сердце слишком мягкое. Мне лучше заниматься вот такой работой, чтобы не видеть столько разлук и смертей, не чувствовать столько бессилия. Если ты приставишь мне пистолет к голове и отправишь на фронт — я не испугаюсь. Больше всего я боюсь, когда мне дают в руки оружие и велят решать, кому жить, а кому умирать. Представляешь, какая у меня травма в душе? Так что, когда ты спрашиваешь, почему я так импульсивно уволился, я тебе отвечу: это не порыв. Я просто ухожу от своих слабых сторон, чтобы реализовать сильные.
Чэ Минмин сказала:
— Но ты ведь уезжаешь затевать дело в Пекин, мы будем так далеко друг от друга. Я же не могу бросить работу и каждый день за тобой присматривать.
Чэнь Цзюньнань ответил:
— Так ведь скоро пустят скоростные поезда. Буду возвращаться домой по выходным — всего два часа пути. Сошёл с поезда — и сразу на кан, красота же.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
