Для того, кто восседает на троне, нет ничего горше именно этого.
Ты не можешь говорить людям правду, потому что о многом говорить нельзя вовсе.
Но даже если скажешь чистую правду — слушающий всё равно не поверит тебе до конца.
За все эти годы…
Лишь в ту единственную ночь она позволила себе искренние слова.
И лишь тот единственный человек открыто и просто поверил каждому из них.
В душе клубился туман. Ин Хуань невольно прикусила губу; длинные ресницы опустились, скрывая холодный блеск глаз… Почему она снова вспомнила о нём?
Почему… почему даже это напомнило о нём?
Нин Мо медленно заговорил:
— Если у государыни нет иных повелений, позвольте покорному слуге удалиться.
Ин Хуань не отпустила его. Поднявшись из-за стола, она медленно шагнула к нему — подол длинного платья заструился по полу зала, колыхнулся легкий шелк.
Она прекрасно понимала, что удерживая его возле себя, она лишь множит пересуды за его спиной. Но всё равно не могла удержаться.
Нин Мо поднял лицо, между бровей залегла складка:
— Государыня…
Глаза его — темные, с глубоким карим отливом, чистые и светлые — блестели влажным, струящимся светом.
Ин Хуань вгляделась в эту глубину, и мысли её спутались: ей вдруг показалось, будто этот миг до боли похож на ту ночь под цветущим деревом, когда во взгляде того мужчины плескалось такое же тепло, подобное воде… Сердце обожгло болью. Она резко отвела лицо и взмахнула рукавом:
— Ступай.
Видеть его день за днем, встречать каждый раз, когда он приносит лекарство…
Глаза смотрели на него, а в сердце стоял тот, другой.
Пусть даже к Нин Мо она была совершенно бессердечна, но это волнение в его взгляде невольно бередило в ней воспоминания.
Прежде, на протяжении целых десяти лет, она каждую ночь не хотела ложиться спать, моля лишь о том, чтобы капли водяных часов падали медленнее, даруя ей лишнюю каплю времени на нескончаемые государственные заботы. Теперь же она каждую ночь боялась сомкнуть веки — страшась, что едва закроет глаза, как тот человек, тот день и та ночь властно ворвутся в мысли, терзая её сердце, словно ядовитые насекомые, доводя до безумного, неутолимого желания увидеть его снова.
И тогда она начинала ненавидеть себя за то, что в ту ночь не подняла руку и не убила его.
Не ради блага государства, не ради Поднебесной — лишь ради себя самой!
Убей она его тогда — его бы не стало, его не было бы в живых, этот мир опустел бы без него…
И тогда в этот самый миг она не тосковала бы по нему так невыносимо!
Ин Хуань стиснула пальцы. Дождавшись, пока Нин Мо покинет зал, она повернулась и медленно пошла обратно.
…Алые губы чуть приподнялись, в уголках рта проступила едкая, горькая усмешка.
Она изводит себя мыслями о нем, а он в этот самый миг наверняка покоится на мягком ложе какого-нибудь дворца, сжимая в объятиях очередную душистую красавицу и наслаждаясь жизнью!
В этом огромном мире, под этим бескрайним небом — почему судьба столкнула её именно с ним?!
Одна встреча на всю жизнь — и одна непоправимая ошибка.
А после этой ошибки — десять тысяч ли расстояния, меж которыми встали две страны, их земли и алтари предков.
Если эта встреча была волей Небес, то эти Небеса…
Ин Хуань опустила глаза; на губах застыла горечь. В ту ночь она еще думала: «Что дурного в том, чтобы хоть раз поддаться минутной слабости?»
Но тогда она не знала, что к этому мужчине нельзя было даже прикасаться, что о подобном нельзя было даже помышлять!
Разве имела она право позволять себе слабость рядом с ним?!
…Государство в руках, государство в её руках… Все эти годы единственным её стремлением было поглотить три царства и сокрушить Еци!
Подняв взгляд, она увидела разложенную на столе карту пяти государств.
Сколько сотен раз она всматривалась в нее за десять лет, сколько раз перечерчивала её заново!
Каждое крошечное изменение границ Тайшуя было выведено её собственной рукой.
В каждую пядь этой земли было вложено её сердце и кровь — как могла она уступить её чужаку?!
…Мысли накатывали приливами и отливами, и дух никак не мог обрести покой.
Всё было предельно ясно, но почему… почему она всё равно не могла забыть того человека?!
В этот миг скрипнула тяжелая дверь, приоткрывшись на узкую щель. Ин Хуань вздрогнула.
Издалека донесся робкий голос дворцового слуги:
— Государыня, господин Шэнь ожидает перед залом…
Лишь тогда она окончательно пришла в себя, вспомнив, что Шэнь Учэнь просил об аудиенции. Но поскольку в покоях находился Нин Мо, она велела сановнику ждать снаружи.
А потом, стоило вспомнить о человеке за тысячи ли отсюда, как Шэнь Учэнь попросту вылетел у неё из головы.
Ин Хуань нахмурилась, уязвленная собственной оплошностью, отчего голос её прозвучал резче обычного:
— Впусти его.
Она быстро вернулась за стол, расправила юбки и села.
Вскоре створки распахнулись шире, и в зал вошел Шэнь Учэнь. Отвесив положенный поклон, он поднял голову и, заметив недоброе выражение её лица, выждал мгновение, прежде чем негромко произнести:
— Доклад, поданный покорным слугой три дня назад, до сих пор не удостоился высочайшей резолюции государыни…
Ин Хуань прищурилась, глядя на него с холодной усмешкой:
— Прождав столько времени под дверью, ты вошел лишь затем, чтобы спросить об этом?
Шэнь Учэнь опустил глаза:
— Государыня…
Широкий рукав Ин Хуань скользнул по столу; выхватив из стопки нужный свиток, она швырнула его прямо к ногам сановника. В голосе её закипел неприкрытый гнев:
— Я не даю согласия!
Шэнь Учэнь склонился, подобрал свиток и сжал его в руке; края его рукава едва заметно дрожали.
Он ожидал гнева правительницы, но не думал, что ярость окажется настолько сокрушительной.
…Должно быть, это прошение о переводе в дальнюю область действительно вывело её из себя.
Шэнь Учэнь не поднимал глаз:
— Осмелюсь спросить государыню: по какой причине вы отказываете?
Пальцы Ин Хуань с силой стиснули кисть, суставы побелели от напряжения. Голос прозвучал холодно:
— Сначала ты объясни мне: с чего вдруг тебе вздумалось покинуть столицу ради службы на окраине?
Шэнь Учэнь сомкнул губы и промолчал. Не оттого, что ему нечего было сказать, и не из страха, он лишь боялся, что первое же произнесенное слово ранит её.
Они знали друг друга как государь и подданный почти десять лет, но в таком открытом противостоянии сошлись впервые.
Видя, что он упорно молчит, Ин Хуань в сердцах швырнула киноварную кисть на стол. Облеченная всей полнотой власти, она долго сверлила его холодным взглядом:
— Ты вздумал перечить мне назло?
Он лишь ответил:
— Покорный слуга не смеет.
У Ин Хуань похолодело внутри. «Не смеет»? Какое удобное слово! Если он не смеет, то для кого написан этот доклад?! Она стремительно поднялась из-за стола и в упор посмотрела на него.
Первый на экзаменах десять лет назад, ныне — несокрушимая опора двора. Время незаметно стерло с этого мужчины всю былую юношескую незрелость, оставив перед ней лишь непроницаемую, исполненную глубокого спокойствия стать.
Она смотрела на него; слова рвались к губам, но, подавив вспышку, она лишь сдавленно повторила:
— Я не позволю!
Только тогда он поднял взгляд. Заметив сложную бурю чувств в её глазах, Шэнь Учэнь тихо вздохнул:
— В провинции Дунцин сейчас нехватка надежных людей, обе палаты не могут прийти к согласию по поводу назначения. Именно поэтому покорный слуга сам просил отправить его на службу за пределы столицы…
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
