Он не успел договорить, как она обернулась. В ярком солнечном свете её лицо казалось ослепительно-белым, и лишь губы выделялись вызывающе алой чертой:
— Противишься воле государыни?
Этим коротким вопросом она отсекла ему любые пути к отступлению. Поколебавшись мгновение, Нин Мо всё же последовал за ней, ступил на лесенку и поднялся в паланкин.
Едва весть о сегодняшнем дне разлетится вокруг — и при дворе, и за пределами дворца, за высокими алыми стенами и на шумных городских улицах, всех непременно охватят бесконечные кривотолки и смутное изумление…
Паланкин плавно тронулся. Спереди и сзади медленно опустились тяжёлые шторки, скрыв от них палящее солнце и потрясённые лица провожающих, оставив внутри лишь мягкий полумрак и прохладу.
Всюду, куда ни падал взор, сияли золотистые шелка царской обивки. Сердце Нин Мо никак не могло успокоиться, он не понимал истинных намерений государыни. Повернув к ней лицо, он больше не мог скрыть за привычной сдержанностью растерянности в глазах:
— Государыня…
Ин Хуань бросила на него мимолётный взгляд, тут же опустила ресницы, затем медленно выпростала руку из широкого рукава, потянулась вперёд и накрыла своей ладонью пальцы Нин Мо, лежащие у него на коленях.
Нин Мо слегка нахмурился, пальцы его дрогнули, и лишь спустя мгновение он осторожно сжал её руку в ответ.
Он не мог постичь, отчего сегодня она вела себя столь непривычно — совсем не так, как прежде. Он не понимал… но и не решался расспрашивать.
Ин Хуань отвернулась к шторке, больше не глядя на него, и лишь спустя некоторое время тихо, почти шепотом произнесла:
— С сегодняшнего дня место возле меня и ложе в моих покоях будут принадлежать лишь тебе одному.
Ночь уже вступила в свои права. В покое Цзинхуань светильники постепенно тускнели, но совсем не гасли.
На черепичной кровле за стенами глухо прошумело, затем шелест усилился: внезапно хлынул осенний дождь, неся с собой долгожданную сырую прохладу.
Огонёк свечи чуть дрогнул, тень на тонком пологе постели покачнулась и стала темнее. Ин Хуань, нахмурившись, повернулась на другой бок и протянула руку в сторону.
Рядом никого не было.
Веки её затрепетали, она открыла глаза. Сквозь полупрозрачный полог в тусклом желтоватом свете покоя смутно виднелся силуэт Нин Мо: стоя у слюдяной ширмы, он надевал халат.
Движения его были неторопливыми и плавными. Накинув верхнее одеяние и завязав пояс, он уже собрался сделать шаг к выходу, но замер и обернулся взглянуть на постель.
И лишь тогда заметил, что она уже проснулась и пристально смотрит на него из глубины — брови сдвинуты, во взгляде читается глухой гнев.
Нин Мо склонил голову:
— Государыня…
Ин Хуань приподнялась на локте, длинные черные волосы рассыпались по плечам, перепутавшись с шелковым одеялом:
— Разве я позволила тебе уйти?
Нин Мо бросил взгляд на дождливую ночную темень за окном, затем подошёл на несколько шагов ближе к ложу:
— В Дворцовой аптеке этой ночью наверняка кипит работа. Времени мало, в воздухе сырость — я хочу сам пойти туда и всё проверить, чтобы не случилось оплошности.
Гнев Ин Хуань немного угас. Сначала она подумала, что он собрался вернуться в свою городскую усадьбу, и не знала, что он просто беспокоился за снадобья и не желал в одиночестве нежиться в тепле, пока все служители Палаты лекарей трудятся без сна и отдыха.
Опустив ресницы, она подумала мгновение и добавила:
— Будешь в аптеке, вели приготовить для Ди Фэна отдельную шкатулку из серебра с особыми лекарствами.
Услышав это имя, Нин Мо чуть переменился в лице. Лишь немного помолчав, он медленно кивнул:
— Покорный слуга понял.
Ин Хуань перебирала тонкими пальцами гладкий шелк покрывала. Помолчав ещё немного, она тихо спросила:
— Ты в самом деле не держишь на меня обиды?
Он промолчал. Сделав широкий шаг к ложу, Нин Мо протянул руку, откинул легкий полог и закрепил его на крючке. Склонившись над ней и опёршись ладонью о край постели, он повернул голову и запечатлел на её щеке едва ощутимый, бережный поцелуй. Затем, наклонившись к самому уху, прошептал:
— Покорный слуга никогда не держал зла на государыню.
Ин Хуань слегка отшатнулась назад, пальцы крепче сжали край одеяла, а щёки против воли тронул нежный персиковый румянец.
Глядя в эти ясные, подернутые прохладной поволокой глаза, она не удержалась, протянула руку и коснулась его широкого рукава, еле слышно проговорив:
— Побудь со мной ещё немного.
Уголок рта Нин Мо едва заметно изогнулся. Подняв ладонь, он коснулся подушечками пальцев её виска и осторожно стёр остатки влаги, не высохшей у самых глаз.
В первую половину ночи она спала в его объятиях крепким сном, но сквозь сон то и дело беззвучно плакала. Слёзы насквозь промочили тонкий шёлк у него на груди, но сама она об этом даже не знала.
Был ли то мучительный кошмар или глубоко запрятанная тоска — эти сдавленные рыдания, мучительные стоны и мелкая дрожь её худых плеч отозвались в его сердце глухой, щемящей жалостью.
Днём, услышав в паланкине её слова, он на мгновение совершенно оцепенел, напрочь утратив понимание того, где находится и перед кем стоит.
Она произнесла эти слова, но так и не взглянула на него.
Она держала его за руку, но пальцы её были ледяными, как речной лёд.
Паланкин неторопливо покачивался в такт шагам скороходов; и пока длился этот путь, в душе его вдруг наступила предельная ясность. Он всё понял.
В действительности всё, что она тогда сказала, не имело к нему ровным счётом никакого отношения.
Те слова не были ни признанием, ни обещанием, и предназначались они вовсе не для его ушей.
Окажись в тот миг на его месте любой другой мужчина, она поступила бы точно так же и произнесла бы ровно те же слова.
Место рядом с ней и ложе в её покое предназначались лишь одному человеку. А кто этот человек — не имело значения.
Каждое слово, слетевшее с её губ, было лишь заклинанием, призванным усмирить и сковать её собственное растерзанное сердце.
…Но если она лежала в его объятиях, то по ком же тогда текли её горькие слёзы во сне?
Кого она прятала в самых потаённых уголках своей души, и какую непосильную тяжесть несла в груди?
Прежде он считал её женщиной бессердечной и холодной. Но способно ли бессердечное сердце на такие муки?..
Нин Мо посмотрел на неё, опустил руки и развязал пояс одеяния. Повернувшись, он сел на край постели, бережно привлёк её к себе на грудь и тихо, глубоко вздохнул:
— Какой государыня была прежде, такой пусть остаётся и впредь. Мне довольно лишь права долго оставаться подле вас. А сегодняшние слова в паланкине… право, слишком великая честь, которой покорный слуга недостоин.
Ин Хуань обняла его. Тепло его тела передалось ей, согревая озябшую душу в эту глухую, дождливую осеннюю ночь.
Сыщется ли на всём свете мужчина заботливее и мягче него?
Он не станет выходить вперёд, чтобы стяжать воинскую славу на виду у Поднебесной, но всегда сможет прикрыть и разделить её слабость позади трона.
Она делает шаг вперёд — он отступает; она отступает — он смиренно отступает следом. В любых делах и при любых невзгодах он никогда не станет ставить её в трудное положение.
Наверное, лишь такой мужчина и должен был разделить с ней этот долгий, одинокий век…
Нин Мо чуть подвинулся глубже к изголовью. Пошевелившись в его объятиях, она неловко сдвинула парчовую подушку, и из-под неё, подчиняясь движению тела, выкатился небольшой предмет, застыв аккурат между ними.
Сердце Ин Хуань оборвалось и ухнуло вниз. Опустив взгляд, она почувствовала, как перехватило дыхание.
Столько ночей подряд она никого не пускала в свои покои, что совершенно забыла о том, что пряталось у неё под подушкой!
Нин Мо разжал объятия, протянул пальцы и поднял вещицу. Покрутив её на ладони, он поднял на неё взгляд и протянул предмет обратно:
— Государыня.
Ин Хуань взяла его. Холодная поверхность обожгла ладонь; вырезанные древние узоры рельефно впились в линии ладони, заставив сердце содрогнуться от пронзительной боли.
Высвободившись из объятий Нин Мо, она натянула одеяло на плечи и отвернулась к стене:
— Ступай в Дворцовую аптеку.
Он опустил глаза, пальцы его сжались в кулак:
— Слушаюсь.
Поднявшись с ложа, он вновь завязал пояс халата, но в горле стоял колючий, удушающий ком.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
