Какая же горькая и злая ирония: не вступи он тогда в Тайшуй и не уничтожь войско Шао Юаня, разве стал бы Шао Цзинда, столько лет не возглавлявший походы, в спешке облачаться в доспехи, вести полки и идти на юг войной против его армии Еци!
Идти под острия вражеских клинков и проливать кровь выпало ему; попадать в ловушки и превозмогать тяготы — ему… А безмятежно почивать на лаврах и наслаждаться покоем осталась она.
Один неверный шаг — и вся тропа обратилась в прах.
Не следовало ему тогда ради неё менять замысел; не следовало лелеять в душе столь вздорные и несбыточные надежды! Любовь ослепила разум, но что принесли ему пролитая кровь и искренность сердца?!
Отныне он больше никогда ради неё не загонит себя в подобную западню!
Раз уж так…
Что ж, он исполнит чаяния Шао Цзинда и сойдется с ним в этой битве!
На горизонте громоздились тяжелые свинцовые тучи; они сгущались, темнели с каждым мигом, в мгновение ока поглотили речной туман и нависли прямо над шатрами военного лагеря.
Упала первая капля и разбилась о носок его сапога.
Вслед за ней брызнули другие. Не прошло и четверти часа, как дождь встал плотной сплошной стеной; сухой песок обратился в вязкую грязь, шелест перерос в оглушительный дробный гул, пока ливень наконец не хлынул во всю яростную мощь.
Хэ Си не трогался с места, и никто из военачальников не посмел уйти под кров. Вся свита застыла позади него, безропотно отдавшись на волю хлещущих потоков.
Студеная влага насквозь пропитала халат; недавняя липкая духота рассеялась, уступив место пробирающему до костей холоду.
Медленно, неспешно омывая всё на своем пути, вода будто вымывала из груди накопившийся сор и гнетущую муть.
Душа очистилась, обретая зеркальную ясность; прежняя ярость и клокочущий гнев растаяли без следа. В висках тупо ныло, но рассудок сделался невероятно трезвым и холодным.
За все эти бесконечные дни не было ни единого мгновения, когда он ощущал бы такой безмятежный покой, как сейчас.
Стоя под яростным ливнем, он в один миг до конца уяснил всё, что терзало его сердце.
Хэ Си шагнул левой ногой; тяжелая глина облепила подошву, брызги грязи взметнулись вверх по штанинам, оставив темные следы.
Он обернулся, ладонью смахнул с лица дождевые капли и бросил военачальникам:
— Из осаждающего войска выделить двадцать тысяч воинов! Завтра на рассвете я лично поведу полки к Янчжоу! Остальным прекратить приступы, отвести лагерь на пять ли, взять город в плотное кольцо и ждать моих вестей с севера.
Не дожидаясь, пока полководцы начнут сомневаться или отговаривать его, Хэ Си круто развернулся и широким шагом скрылся в шатре.
Затеплив свечу, он одним движением сдернул с себя вымокший насквозь халат. Рана на правом плече слегка зудела, но стоило развязать удерживающее полотно, как зуд тут же обратился в острую боль.
Хэ Си сдавленно перевел дух. Медленно коснувшись плеча левой рукой, он ощутил на пальцах теплую полоску крови.
Он опустил глаза и едва заметно усмехнулся — глухо, с семью долями ледяного презрения и тремя долями горькой насмешки над самим собой.
Отныне и впредь он не прольет ради неё ни единой капли крови.
И уж тем паче его сердце больше никогда не сожмется от боли из-за неё.
Осенью одиннадцатого года эры Дали в войсках Восточного похода разразилось поветрие губительных миазмов. Государыня повелела лекарю Ханьлиньской академии Нин Мо отправиться к западу от гор Циньшань, дабы разведать обстановку, огласить высочайший указ и раздать целебные снадобья.
Шестнадцатого дня десятой луны Ци-ван Южного царства Ху — Шао Цзинда — во главе пятидесятитысячного отборного войска выступил на юг, намереваясь снять осаду с города Шоучжоу. В то же время военачальник Еци Люй Цзянь, стоявший гарнизоном в Янчжоу, не выдержал натиска и обратился в бегство. Узнав об этом, император пришел в великий гнев. Отобрав из-под Шоучжоу двадцать тысяч воинов, он самолично повел их на север, присоединил тридцатитысячное войско Янчжоу, а трусливого Люй Цзяня велел казнить перед строем, окропив его кровью знамя1. Дрогнув от ужаса перед столь суровой карой, ни один воин более не смел помыслить об отступлении.
Девятнадцатого дня полки Шао Цзинда подошли к Янчжоу. Император приказал войску построиться в боевые порядки под стенами крепости, а сам, верхом на коне и с копьем наперевес, встал впереди рядов. Воодушевленные воины ринулись вперед и одержали сокрушительную победу в первом же бою, истребив более тридцати тысяч врагов. Шао Цзинда получил две стрелы в бедро и во главе жалких остатков войска, побросав доспехи, бежал; вернувшись в столицу, он скончался через восемь дней.
В столице Южного Ху воцарился неописуемый страх. Войска заперлись за стенами и не дерзали выступать; оставив Шоучжоу на произвол судьбы, они стянули все силы для защиты городков к северу от столицы и спешно направили послов в Центральное царство Тяньвань с мольбой о спасении. Истощенный долгой осадой и лишенный провианта Шоучжоу пал: наместник Ван Юй распахнул городские ворота и сдался на милость победителя, представ перед войском Еци в белых траурных одеждах и предав огню вязанки сухой травы2.
Двадцать восьмого дня верховный военачальник Центрального царства Тяньвань Хуан Шикай повел рать на юг, беспрепятственно пересек северные рубежи Южного Ху и разбил стан в городе Жуйчжоу, к северу от столицы Ху.
Земли к западу от гор Циньшань простирались неоглядно и изобиловали густыми лесами. Армия государства Тайшуй стояла здесь лагерем уже давно, однако постоянных укреплений возводить не стала: солдаты лишь повалили деревья, сколотили частоколы и разбили квадратные полевые станы.
Никому не хотелось задерживаться в этих гиблых краях.
Вспыхнувшее поветрие болотных миазмов посеяло в войске панику и уныние, и если бы не Нин Мо со своими спутниками, вовремя прибывший в лагерь для врачевания и раздачи снадобий, потери оказались бы неисчислимы, а армию неизбежно охватила бы смута.
Когда моровое поветрие пошло на убыль, Нин Мо, опасаясь возвращения болезни, отослал всех помощников назад, а сам оставил при себе лишь одного телохранителя из Управления дворцовой стражи и провел в лагере Тайшуй еще без малого месяц.
Прошлой ночью бушевал ливень; лагерные дороги раскисли донельзя, следы лошадиных копыт превратились в сплошные глубокие рытвины, залитые мутной жижей.
Но на рассвете распогодилось. Из-за туч хлынули золотые лучи, озарив каждый шатер и каждое укрепление, так что даже грязные лужи на дорогах заблестели чистым, ясным светом.
С тех пор как Нин Мо покинул столицу, ему еще не доводилось видеть столь ослепительного солнца. Шагая по дороге, он невольно замедлил поступь; судок для подогрева снадобий слегка покачивался в его руке, а с губ сорвался тихий вздох облегчения.
Тяжесть, давившая на сердце, вмиг рассеялась под этим ласковым сиянием.
У походной ставки главнокомандующего стояло несколько приближенных Ди Фэна. Они только что вышли из шатра и громко переговаривались, но, завидев приближающегося Нин Мо, тотчас смолкли, склонили головы и сдержанно произнесли:
— Смотритель Нин.
Хотя Нин Мо прибыл в армию лишь как придворный лекарь, чтобы возвестить высочайшую волю и раздать лекарства, воины не смели выказывать ему неуважения: все прекрасно знали, какое положение скрывается за его званием при Дворцовом управлении.
Нин Мо едва заметно улыбнулся и кивнул:
— Генерал Ди у себя?
Воины утвердительно кивнули, а часовые у входа посторонились, пропуская гостя внутрь.
Приподняв полу халата, он шагнул вперед и негромко обронил:
— Благодарю.
Подхватив судок, он вошел в шатер.
Посреди шатра прямо на земле было разостлано воловье полотно селитряной выделки3 размером примерно с два больших стола. На нем, склонившись и не отрывая кисти, Ди Фэн стремительно вычерчивал какие-то знаки.
Нин Мо остановился сбоку и некоторое время молча ждал. Видя, что военачальник не собирается заговаривать первым, он мягко произнес:
— Генерал Ди, я принес вам отвар.
Рука Ди Фэна на мгновение замерла.
— Мне не нужны лекарства, — глухо отозвался он.
Затем он поднял голову, бросил короткий взгляд на гостя и вновь уставился на незаконченный чертеж. Голос его стал колючим и холодным:
— Если лекарю Нину нечем заняться, ему лучше поменьше бродить по лагерю. Все дороги здесь залиты грязью; что будет, если лекарь Нин замарает свои белоснежные чистые одежды?
Улыбка на губах Нин Мо угасла. Он поставил судок на землю и промолчал.
Ди Фэн бросил кисть, поднялся на ноги и, даже не глядя на собеседника, зашагал вглубь шатра:
— Дух в войске укреплен, поветрие улеглось. Когда же лекарь Нин намерен вернуться в столицу?
Во всем лагере, от старших офицеров до рядовых бойцов, к нему обращались не иначе как «Смотритель Нин», и только Ди Фэн упорно отказывался менять обращение, продолжая называть его всего лишь «лекарем Нином».
- Окропление знамени кровью / Жертва знамени (祭旗 / jìqí) — старинный сакральный ритуал жертвоприношения полковому знамени перед решающей битвой; казнь струсившего военачальника перед строем с окроплением стяга кровью служила не только высшей мерой устрашения и укрепления дисциплины, но и символическим подношением духам войны ради дарования победы.
↩︎ - Облачение в белое и сожжение сухой травы (披白焚草 / pībái féncǎo) — традиционный обряд безоговорочной капитуляции осажденного города: белые траурные одеяния символизировали глубокое раскаяние и мольбу о пощаде побежденных, а ритуальное сожжение запасов сухой травы (фуража для конницы) перед войском победителя означало добровольное уничтожение средств обороны и полное сложение оружия.
↩︎ - Воловья кожа селитряной выделки (盐硝牛皮 / yánxiāo niúpí) — плотная воловья шкура специального дубления с солью и селитрой; благодаря абсолютной влагостойкости, прочности и гладкости служила в полевых условиях похода долговечным «планшетом» для составления и вычерчивания масштабных военно-топографических карт.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
