Ин Хуань чуть шевельнула бровью и медленно вернулась мыслями к беседе:
— Когда Кансянь-цзюньчжу прибудет в столицу, не нужно размещать её в загородной резиденции. Выделите для неё покои прямо во дворце и устройте там со всеми удобствами.
Шэнь Учэнь тихо вздохнул:
— Государыне лучше обсудить этот вопрос с чиновниками ответственных ведомств. Я больше не стану вмешиваться в это дело.
Ин Хуань прекрасно расслышала затаенную обиду в его словах. Глаза её слегка сузились, а пальцы крепче стиснули край рукава:
— В таком случае можешь идти.
Он перестал спорить с ней вовсе не из сочувствия к её душевным мукам, а лишь ради сохранения достоинства государя и чести верного сановника.
Шэнь Учэнь совершил поклон и стал отступать к выходу из зала. Он шел с опущенной головой, стараясь скрыть застывшее, ледяное выражение лица.
Но стоило ему поравняться с высокими дверями зала, как в тишине звонко прозвучал голос Ин Хуань:
— Шэнь Учэнь.
Он поднял взгляд и увидел, что правительница поднялась на ноги. Сложив руки в рукавах, она смотрела на него с непоколебимой, спокойной твердостью.
Она разглядывала его некоторое время, затем уголок её рта слегка приподнялся в едва заметной насмешливой усмешке:
— Желаю лишь одного: чтобы однажды ты не оказался в таком же положении, в каком сейчас нахожусь я.
Лицо Шэнь Учэня одеревенело еще сильнее:
— Государыня…
Ин Хуань повернулась вполоборота:
— Ди Фэн годами избегает женитьбы — мне понятны его мысли. Но ты… Отчего же ты за все эти годы ни разу не помышлял о женитьбе?
Шэнь Учэнь опустил глаза:
— Мне не встретилась подходящая женщина.
Услышав это, Ин Хуань вскинула брови и взмахом рукава указала на него:
— В столице каждый знает, что господин Шэнь слишком горд. Надежная опора трона, не обращающая взгляда на знатнейших невест из богатейших домов. В тебе и впрямь сохранилась твердость духа, и ты верен собственному сердцу. Родись я хоть с половиной твоей счастливой доли, мне бы не пришлось доходить до такого бешенства из-за твоих упреков.
Не дав ему вставить и слова, она стерла улыбку с лица и понизила голос:
— Если настанет день, когда ты встретишь ту единственную, но не сможешь быть с ней, лишь тогда ты поймешь, в чем был неправ сегодня.
Взгляд Шэнь Учэня остался невозмутимым; не раздумывая ни мига, он ответил:
— Я никогда не стану желать недосягаемого. И потому ни при каких обстоятельствах не позволю себе потерпеть поражение в подобных делах.
Губы Ин Хуань на мгновение застыли, после чего она холодно усмехнулась:
— Твои сегодняшние слова государыня запомнит. Смотри и сам не забудь их.
Шэнь Учэнь склонил голову:
— Перед уходом я хотел бы спросить государыню еще об одном.
— Говори.
Он помедлил немного, тщательно взвешивая каждое слово:
— Я не понимаю, зачем государыня пожелала оставить Цяо Мэй во дворце.
Хотя тон оставался безупречно почтительным, в вопросе сквозило прямое неодобрение: этой женщине не место во внутренних покоях.
Гнев вновь поднялся в груди Ин Хуань. Взмахнув широким рукавом, она резко развернулась:
— Это дело тебя не касается. — Она бросила через плечо: — Что же до поездки с кортежем невесты: если надеешься увильнуть, ничего не выйдет. Я непременно включу тебя в царственную свиту. Распорядись делами в Ведомстве общественных работ прямо сейчас, чтобы потом не искать пустых предлогов. Я их не приму.
Шэнь Учэнь молча смотрел, как она стремительным шагом удаляется вглубь покоев. В пылу гнева её алое шелковое платье казалось еще ярче и пылало яростным пламенем, не оставляя ему места для возражений.
Ни прежние мятежи внутри страны, ни нашествия внешних врагов не внушали такого тревожного трепета, как этот династический брак и союз двух царств.
Все это походило на пышную драгоценную картину: издали она сверкала изысканным узором, но никто не знал, какие сокрушительные волны и подводные течения скрываются за ней, готовые в любой миг затопить и смести тысячи ли плодородных равнин.
Он развернулся, вышел из зала и трижды тяжело вздохнул про себя.
Оставалось лишь уповать на то, что на этот раз его тревоги окажутся напрасными.
В первую луну зимы двенадцатого года эры Дали Кансянь-цзюньчжу, Ин Лицинь, по высочайшему повелению прибыла в столицу. Правительница, отмечая её добродетель и благонравие, даровала ей титул Кансянь-гунчжу и повелела выдать её замуж на восток — за императора Еци, чтобы явить нерушимость дружбы и мира между государствами.
Восемнадцатого дня первой луны государыня направила шестерых сановников передового посольства и ученых мужей Академии Ханьлинь в Кайнинский дворец, чтобы заранее подготовить церемониал возведения в сан императрицы к торжественному прибытию высоких особ двух царств.
Двадцать шестого дня, в день рождения Кансянь-гунчжу, государыня лично посетила зал Великого Торжества — Дацин, устроив в её честь торжественный пир с аудиенцией с глазу на глаз, затянувшийся до самой ночи.
В зале Дацин всю ночь ярко сияли огни. В теплых покоях мерцали фонари на резных нефритовых столпах с навершиями из горного хрусталя, золотые свечи оплетали алые шелковые сетки с жемчужными подвесками; благовонный дым курильниц наполнял комнату густым ароматом и согревающим теплом, создавая видимость праздничного согласия и чистой радости.
Ин Хуань давно отослала прочь служанок и евнухов; в просторном покое остались лишь они двое — она и Ин Лицинь.
На низком столике стоял кувшин; пьянящий аромат вина дурманил голову, заставляя руку вновь и вновь тянуться к нефритовой чаше.
Лицо Ин Хуань покрылось румянцем, во взгляде колыхалась мягкая влага, а запястье, сжимавшее чашу, казалось податливым, точно мягкая глина. Хмель заметно туманил рассудок, но она не переставала наливать себе снова и снова.
Ин Лицинь сидела рядом. На ее кротком, спокойном лице читалась забота; глядя на правительницу, она мягко произнесла:
— Государыня, чрезмерная чаша вредит здоровью.
Ин Хуань повернулась к ней, покачала в руке чашу из белого резного нефрита и приподняла губы в улыбке:
— Цинь-эр исполнилось всего восемнадцать… Поистине прекрасная пора…
Щеки Ин Лицинь слегка порозовели. Чуть склонив голову, она тихо ответила:
— Какая уж тут прекрасная пора… В сравнении с другими весенняя свежесть юности давно ушла, я уже кажусь немолодой.
Взгляд Ин Хуань на миг замер, после чего с её губ сорвался глухой смех. Рука дрогнула, вино выплеснулось из чаши и залило край рукава:
— Я… вот кто по-настоящему стара.
Она смеялась так, что из глаз едва не брызнули слезы, в носу защипало, а сердце стянуло невыносимой судорогой.
Она поднесла чашу к губам и осушила ее одним глотком. Цветочное вино, жгучее и сладкое одновременно, обожгло горло и упало внутрь, заставив нутро пылать, словно от кровавого ожога.
Двадцать шесть долгих лет пролетели и растаяли без следа.
Кроме бескрайней страны в руках, у неё не осталось ничего. Сколько бы вина она ни пила, заполнить зияющую пустоту в душе было невозможно — становилось лишь больнее и горше.
Юная девушка перед ней была красива и лицом даже немного походила на нее саму в прежние годы, но в выражении лица не было ничего общего.
Такой тихой девичьей безмятежности Ин Хуань не знала никогда; столь нежного, робкого взгляда ей самой не суждено было явить миру вовек.
И она завидовала… безудержно завидовала этой девушке.
Губы одеревенели от улыбки, а слезы не останавливались. Смахнув слёзы с ресниц широким рукавом, она продолжала улыбаться:
— Каково на вкус мое вино?
Вино из павильона Фэнлэ… Опьяняющие цветы…
Она наполнила чашу еще раз, провела длинным пальцем по тонкому ободку, прижалась губами и стала пить маленькими глотками. Слеза сорвалась с ресниц, упала в вино и смешалась; пьянящий цветочный дух приобрел горький, солоноватый привкус.
Ин Лицинь подумала немного, затем мягко улыбнулась и тихо заметила:
— Прежде я думала, что это драгоценное дворцовое вино… Оказывается, это «вино опьяняющих цветов»?
Ин Хуань подняла палец, слегка покачала им в воздухе и усмехнулась:
— Разумеется, это оно… Отныне я пью… только его…
При этих словах рука снова дрогнула, хмельное вино выплеснулось и залило подол на коленях.
Заметив это, Ин Лицинь поспешно достала шелковый платок и принялась промокать пятно:
— Не захмелела ли государыня?..
— Разве могу я опьянеть?.. — Ин Хуань ласково сощурилась, глядя на нее. Внезапно протянув руку, она взяла девушку за подбородок, приподняла ее лицо и заглянула в самую глубину зрачков. Она долго смотрела на нее в оцепенении, не говоря больше ни слова.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
