— Хорошо? — вмешался Хуа Шэнцзян. — Эй, Лю Би, скольких ты сегодня прикончил?
— Двоих.
— Ха-ха-ха-ха! — Тань Чжицюэ хоть и старался сдержаться, но не выдержал и расхохотался вместе с Хуа Шэнцзяном.
— Цзин-сюнди, а ты? — Хуа Шэнцзян увидел, что Цзин Тяньмин только и делает, что отмывается, не участвуя в их веселье, и с иронией спросил: — Скольких сегодня сразил твой «Стремительный полет меча на сто шагов»?
— А разве это важно? — За те два с лишним месяца, что они вместе прошли через жизнь и смерть, Цзин Тяньмин давно стал добрым другом Хуа Шэнцзяну и Тань Чжицюэ, но он всё равно не вытерпел и с раздражением ответил: — Война — это и есть убийство. Раз уж убили, то убили, зачем этим мериться? А я скажу так…
Тань Чжицюэ и Хуа Шэнцзян, видя, что Цзин Тяньмин снова готов излить душу, переглянулись. В их глазах промелькнуло озорство, столь редко встречающееся у взрослых людей. Они одновременно вытянулись по струнке и в один голос крикнули Цзин Тяньмину:
— Слушаемся, великий полководец Цзин Тяньмин!
— Вы… вы, два негодяя! Опять издеваетесь надо мной.
— Ха-ха-ха-ха-ха!
Окончив омовение, троица вместе направилась к обеденному навесу. Чтобы сэкономить провизию, Лу Чжэньлан распорядился устроить в восточной части города единое место для трапезы, где ели все жители Гуйлина, невзирая на чины и положение. Когда они пришли, группа старейшин Улиня как раз обсуждала ход сражений. Лу Юаньдин, ученик школы Багуа, подливая воду своему учителю Синь Цюйцзе, с самодовольным видом рассуждал:
— Учитель! По-моему, за эти дни Бай Цяньхун потеряла немало воинов и военачальников, она — лишь человек с напрасной славой1.
Синь Цюйцзе гневно оборвал его:
— Мальчишка, что ты смыслишь? Как смеешь рассуждать о таком? А ну, прочь!
Чжу Ци из школы Даньюй, увидев, как распекают Лу Юаньдина, вставил:
— Брат Синь, зачем ругать Юаньдина? Мои мысли сходятся с его догадками. У этой яонюй Бай Цяньхун армия в сотни тысяч, но каждый раз в атаку она посылает лишь пару тысяч человек. Хм! Если бы на её месте был я, я бы наступал день и ночь, бросил бы пятьдесят тысяч воинов тремя волнами — и что тогда? Даже если в Гуйлине обороной командует почтенный Лу-сяньшэн, сомневаюсь, что город удалось бы удержать.
Синь Цюйцзе повернулся к Чжу Ци:
— Брат Чжу, вы кое-чего не знаете. Вчера я спрашивал об этом почтенного Лу-сяньшэна, и Лу-сяньшэн сказал, что Бай Цяньхун применяет тактику затягивания. Как говорится, ранишь врага на десять тысяч, сам потеряешь три тысячи2. У Бай Цяньхун войск и полководцев в избытке, ей нечего бояться. Но что наш Гуйлин? Сможем ли мы и дальше так истощать силы?
— Вы не могли бы перестать постоянно превозносить чужую волю и подрывать собственное величие? — Чжу Ци за последние месяцы побеждал в каждой стычке, и хотя в каждом бою терял по нескольку учеников, он не жалел об этом. — Среди героев и удальцов в Гуйлине нет ни одного, кто боялся бы смерти!
— Не в этом дело, — покачал головой Гао Шижань из Инчуаня. — Мне кажется, брат Синь прав. При мощи Бай Цяньхун ей незачем так поступать, и непонятно, ради чего она медлит. Причины неясны. Похоже, всё станет явным лишь тогда, когда вернется брат Се Шань.
Сидевший рядом и до этого хранивший молчание Чжао Наньян, глава школы Цинсяо, услышав, как Гао Шижань упомянул его любимого ученика, вздохнул:
— Я очень беспокоюсь. Хоть мастерство Се Шаня с натяжкой и можно назвать умением высшего разряда, но я боюсь… очень боюсь, что он… Эх.
— Что ещё за «эх»! — Лицо Чжу Ци еще сильнее побагровело, он хлопнул по столу и громко крикнул: — Кому какое дело, вернется он или нет? Я сколько раз говорил: сейчас самое важное — найти кого-то, кто прикончит эту бабу Бай Цяньхун. Как только она сдохнет, все наши беды закончатся.
Цзин Тяньмин и остальные сидели за соседним столом и отчетливо слышали эти споры. Тань Чжицюэ тихо сказал друзьям:
— Я слышал от учителя, что почтенный старец Чжао ради общего блага, не щадя сил, отправил Сун Сешаня пробраться в лагерь врага, чтобы выведать обстановку у Бай Цяньхун. Оказывается, это правда.
Цзин Тяньмин тоже понизил голос:
— Сун Сешань? Тот самый «Разгоняющий облака» Сун Сешань?
— Угу, — отозвался Хуа Шэнцзян, поглощая еду за обе щеки. — Пустозвон он.
— Что? — изумился Цзин Тяньмин. — Я слышал от учителя, что «Разгоняющий облака» — фигура выдающаяся.
Хуа Шэнцзян ответил:
— Кто говорит, что «Разгоняющий облака» пустозвон? Я про Чжу Ци из школы Даньюй. Не его же ученик пропал, а он прямо в лицо учителю заявляет, мол, плевать, вернется тот или нет. Разве он не пустозвон после этого?
— Тс-с! Помалкивайте и ешьте. Мой учитель идет.
Они проследили за взглядом Тань Чжицюэ и действительно увидели Дуаньму Цзиндэ в сопровождении Шао Гуанцина, Лю Би и других учеников. Троица тут же замолчала, делая вид, что усердно поглощает пищу.
Все в обеденном навесе, завидев Дуаньму Цзиндэ, поспешили выразить почтение. Даже Ян Сунь из школы Небесного Орла Восточного Оу подошел поздороваться вместе со своим учеником Сяо Синду. Ян Куаньвэнь, не желая перепоручать заботу об учителе другим, сам поднес Дуаньму Цзиндэ еду и воду. Но не успел старец сесть, как Чжу Ци из школы Даньюй, не в силах сдерживаться, снова завел свою волынку, надеясь склонить старца на свою сторону и заручиться поддержкой в деле устранения Бай Цяньхун.
— Ну что ж… — стоило Дуаньму Цзиндэ заговорить, как все навострили уши. — Слова главы школы Чжу не лишены смысла, однако лаофу уже говорил ранее, что все решения в Гуйлине принимает Лу Дацзюйцзы. Разве лаофу — тот, кто нарушает свои слова?
Чжу Ци, услышав это, страшно разочаровался, решив, что последователи конфуцианства не окажут ему поддержки. Но тут Дуаньму Цзиндэ продолжил:
— Однако среди моих учеников есть один, который, несмотря на молодость, обладает ясным умом. Сегодня у нас не официальное собрание, так почему бы почтенным господам не выслушать его мнение?
С этими словами он указал рукой на Лю Би, стоявшего позади него. Все посмотрели в ту сторону. Лю Би уже успел умыться и поправить шапку. Если не считать крошечного кровавого пятнышка на обшлаге правого рукава, которое никак не оттиралось, в его облике невозможно было найти ни единого изъяна. Сейчас он стоял плечом к плечу с Шао Гуанцином. Хотя Лю Би и не обладал столь изысканной красотой, подобной резной яшме, как у Шао Гуанцина, от него веяло благородством и сдержанностью в духе древних мужей.
— Лю Би, — Дуаньму Цзиндэ намеренно откашлялся. — Ты понял, о чем толкуют собравшиеся? Твой учитель хотел бы услышать, что ты об этом думаешь.
- Человек с напрасной славой (徒有虚名, tú yǒu xū míng) — обладание громким именем, которое не подтверждено реальными заслугами или способностями. ↩︎
- Ранишь врага на десять тысяч, сам потеряешь три тысячи (伤人一万、自损三千, shāng rén yī wàn, zì sǔn sān qiān) — выражение, подчеркивающее, что любая победа неизбежно сопряжена с серьезными потерями. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
