— Разве эта девушка действительно внучка старого Цяньбэй Ма? Та самая, о которой Цзин-дагэ постоянно помнит и думает1? — Синь Яньянь вздрогнула от этих слов. Она проделала долгий путь вместе с Цзин Тяньмином и давно знала, что в сердце её Цзин-дагэ есть место лишь для одной Гао Юэ. Теперь же, встретившись с этой Гао Юэ, она увидела, что та столь возвышенна и невозмутима, словно была сяньцзы, ступающей по волнам2, и самой ей с ней не сравниться. К тому же Синь Яньянь никак не ожидала, что нефритовая подвеска в виде белой рыбы, ради защиты которой она и её отец Синь Цюйцзе были готовы отдать жизни, тоже принадлежит семье Гао Юэ. Сердце Синь Яньянь сжалось от острой боли, и она едва не разрыдалась. Кэ Юэ смотрела на Цзин Тяньмина, словно не замечая ничего вокруг, а Синь Яньянь, нахмурив брови, не могла скрыть безмерной печали. Цзин Тяньмин с растерянным видом переводил взгляд с одной девушки на другую.
— А-Юэ, я… — начал он, но Кэ Юэ тут же холодно прервала его.
— Цзин-гунцзы, прошу вас, ведите себя достойно, — сурово произнесла Кэ Юэ. — Как я уже сказала, та, кого звали Гао Юэ, мертва, так что нечего попусту выкрикивать это имя. Мы с вами — лишь люди, встретившиеся на миг, не более того.
С этими словами глава дворца Кэ Юэ достала из рукава чёрную как смоль железную пайцзы и бросила её на землю.
— Возвращаю это тебе! И скажи этой девчонке, чтобы отдала мне нефритовую подвеску. С этого момента мы в расчёте и больше не знаем друг друга.
Цзин Тяньмин протянул руку и поднял чёрную железную пайцзы. Присмотревшись, он увидел на ней инкрустированный пятицветным стеклом иероглиф «Цинь», который тускло мерцал в лучах заходящего солнца. Это был тот самый жетон царства Цинь, который он когда-то отдал Гао Юэ.
— Я виноват перед тобой! — Цзин Тяньмин с глухим стуком упал на колени и с раскаянием произнёс: — А-Юэ, я знаю, что совершил ошибку! Теперь мне известно, что это не ты убила тётю Гай Лань. Тогда… тогда мне действительно следовало поверить тебе. Прошу, прости меня, прости, А-Юэ!
Этот неожиданный поступок Цзин Тяньмина поразил обеих стоявших рядом девушек. В душе Кэ Юэ смешались горечь и гнев, печаль и мука, но в самой глубине сердца теплилась искра радости — радости от того, что Цзин Тяньмин наконец-то ей поверил. В её мыслях промелькнула тень сомнения: «Может быть, стоит протянуть руку и помочь ему встать?» Нет! Нельзя! Но всё же…
— Цзин-дагэ, поскорее вставай!
Никто не знал, какое решение в итоге приняла Кэ Юэ, потому что Синь Яньянь, вне себя от негодования, уже тянула стоявшего на коленях Цзин Тяньмина за руку, но тот упрямо не желал подниматься. Видя, что он не двигается, Синь Яньянь поспешно наклонилась к его уху и негромко отчитала:
— Цзин-дагэ, ты в своём уме? Из-за чего бы это ни было, если ты вот так встанешь на колени при всех, и слух об этом разойдётся, как ты сможешь в будущем занять своё место в цзянху? Живо вставай!
Разумеется, Цзин Тяньмин и сам понимал, что, моля о прощении на глазах у всех, он неизбежно станет посмешищем. Однако он чувствовал, что действительно виноват перед Гао Юэ. Он не должен был тогда при всех отрекаться от неё и тем более не должен был прогонять её. Место в цзянху, слава и репутация никогда не имели для него значения. Он боялся лишь того, что позор, который он принимает сегодня, не сравнится с той болью, которую испытала Гао Юэ тогда, в городе Гуйлин. Поэтому Цзин Тяньмин не только не встал, но и снова громко произнёс:
— А-Юэ… нет, глава дворца Кэ Юэ, прошу тебя, прости меня. Во всех бедах виноват лишь я один. Мне не следовало сомневаться в тебе. Умоляю о прощении, — он пристально смотрел в лицо Кэ Юэ, стоя на коленях и искренне выговаривая каждое слово.
— Ты… ты, яонюй! — Синь Яньянь в ярости топнула ногой и набросилась на Кэ Юэ с обвинениями: — Ты что, не видишь, что Цзин-дагэ уже стоит перед тобой на коленях? Верно! Я не знаю, что произошло тогда в Гуйлине, но… но ведь Цзин-дагэ уже опустился перед тобой на колени, неужели ты всё ещё не можешь его простить?
Едва зародившаяся в глазах Кэ Юэ тень нежности снова исчезла. Она тонко улыбнулась и произнесла:
— Синь-гунян и впрямь изнеженная сяоцзе. Что ж, неудивительно для младшей дочери старого Синь Цюйцзе из школы Багуа, наследницы знатного рода мастеров Улиня. Скажите-ка мне, Синь-сяоцзе, вы ведь с малых лет не знали никаких невзгод, верно? — Кэ Юэ, совершенно не обращая внимания на всё ещё стоявшего перед ней Цзин Тяньмина, с презрением спросила Синь Яньянь: — Я бы хотела поинтересоваться у Синь-сяоцзе. Если бы сегодня я раскопала могилу почтенного старца Синя, перерыла бы там всё и устроила беспорядок, а потом упала бы перед вами на колени и слезно запричитала, что во всём виновата только я, — полагаю, Синь-сяоцзе тут же смогла бы меня простить?
— Яонюй! — в гневе вскричала Синь Яньянь. — Так это ты разрыла могилу моего отца?
— Разве я сказала, что это была я? — возразила Кэ Юэ. — Я ясно сказала: «если бы».
— Ты! — Синь Яньянь никогда прежде не слышала таких дерзких слов, и гнев вспыхнул в ней с новой силой. Но ещё больше её задевало то, что Кэ Юэ оказалась права. О ней действительно заботились с самого детства, и она, по сути, не знала горестей. В душе Синь Яньянь поднялась волна упрямства: «Хм, эта женщина гораздо красивее меня, но жаль, что она ведёт себя столь недостойно, а сердце её подобно змее и скорпиону. Лицо её прекрасно, как цветок и луна, но это лишь внешняя оболочка. Как Цзин-дагэ может любить такую?»
— Не зря в цзянху все говорят, — начала Синь Яньянь, нахмурив красивые брови, — что школа Девяти дворцов божественной столицы — это порочные врата и кривые пути, и теперь ясно почему. Если во главе дворца стоит такая яонюй, может ли эта школа быть праведной?
— О-о, — Кэ Юэ притворно кивнула. — Ты говоришь, что Девять дворцов божественной столицы — это порочные врата и кривые пути, и об этом знает каждый в цзянху. Что ж, прекрасно, мне это нравится. Я хочу, чтобы все в Поднебесной знали: дела Девяти дворцов божественной столицы причудливы, а пути наши кривы и порочны.
— Ты…
— Янь-эр, замолчи, — Цзин Тяньмин прекрасно понимал, что в красноречии Синь Яньянь не сравниться с Кэ Юэ, и поспешил вмешаться.
Не успела Синь Яньянь открыть рот, как Кэ Юэ уже съязвила:
— Вот именно, вот именно. Нельзя перечить воле суженого. Янь-эр, лучше будь послушной и поскорее прикуси язык.
— У кого есть время и желание спорить с такой яонюй? — Синь Яньянь, снедаемая стыдом и гневом, громко выкрикнула: — Вы, будучи чжанмэнем почтенной школы Девяти дворцов божественной столицы, говорите вещи ни три ни четыре. Мы с Цзин-дагэ прошли вместе через смерть, но наши отношения всегда были чисты, и мы строго соблюдали приличия. Какой ещё муж, сян… сянгун, цзяньнэй… чжо… чжо… — на щеках Синь Яньянь выступил густой румянец. — Прошу тебя больше не упоминать об этом! Иначе…
— Иначе что? — с полнейшим безразличием в голосе усмехнулась Кэ Юэ.
- Постоянно помнить и думать о ком-либо (念兹在兹, niàn zī zài zī) — дословно: «думать об этом, находясь в этом». ↩︎
- Сяньцзы, ступающая по волнам (凌波仙子, líng bō xiān zǐ) — образ богини реки Ло, чья походка столь легка, что она едва касается воды. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
