— Позвольте мне пойти, учитель.
Среди воцарившейся тишины заговорил Ян Куаньвэнь, который обычно редко высказывал свое мнение на людях. Ян Куаньвэнь слегка похлопал по левой ноге, раненной несколько дней назад, медленно поднялся и неспешно произнес:
— Я должен идти. Рана почти затянулась, к тому же в подземных переходах не нужно передвигаться быстро. Учитель, прошу вас, позвольте мне возглавить эту операцию.
Когда Ян Куаньвэнь говорил, все пристально смотрели на него. Тот факт, что старший брат, который на протяжении последних десяти с лишним лет никогда не соперничал с младшими учениками за заслуги, внезапно вызвался на задание, из которого не было возврата, у одних вызвал изумление, а у других — непонимание. Однако большинство последователей школы конфуцианства с самого вступления в нее во всем чувствовали заботу Ян Куаньвэня. Они быстро поняли. Именно потому, что из этой миссии невозможно вернуться живым, старший брат и вызвался идти первым.
— Испокон веков самое трудное — это смерть1.
— Не так уж плохо знать заранее срок своей кончины.
— Считайте и меня.
— Я иду за старшим братом.
— Пусть против меня выйдут тысячи и десятки тысяч, я всё равно пойду вперед2.
Вслед за тем, как Ян Куаньвэнь выразил желание пойти добровольцем, один за другим стали выходить и другие ученики-конфуцианцы. Вскоре набралось намеченное число в двести пятьдесят человек. Каждый из этих двух с лишним сотен людей глубоко впитал в себя учение конфуцианской школы, а большинство из них были обязаны Ян Куаньвэню великой благодарностью. В их облике и голосах могла сквозить напряженность, но когда они смотрели на Ян Куаньвэня, на их губах играли улыбки, словно предстоящая задача была лишь обычным строительством укреплений.
— Хорошо, хорошо, — Дуаньму Цзиндэ со слезами на глазах твердил: — Я знал, что среди моих учеников-конфуцианцев нет трусов. Промедление недопустимо, отправляйтесь немедленно.
Когда отряд конфуцианцев подошел к лазу, великий мастер Мо Лу Чжэньлан, Цинь Чжао и остальные уже ждали их там. Чтобы не смешиваться с циньскими воинами в черных шлемах и доспехах, последователи школы Мо во главе с Цинь Чжао сняли свои привычные черные куртки и облачились в белые халаты. Теперь двести пятьдесят моистов и двести пятьдесят конфуцианцев стояли вместе, почти не отличаясь друг от друга и напоминая членов одной семьи. Ученики обеих школ, не участвовавшие в сражении, тоже пришли сюда, чтобы проводить этих пятьсот человек.
— Верно. Когда мы все спустимся под землю, Чжан-дагэ возглавит людей, которые засыплют лаз обломками камней и землей. Вход нужно замуровать наглухо, чтобы армия Цинь не смогла воспользоваться туннелем и проникнуть в Гуйлин… — Цинь Чжао, планировавший эту вылазку, несмотря на суматоху, распоряжался у входа четко и методично. Чжан Цзинфан, тоже последователь школы Мо, внимательно слушал его объяснения. Цинь Чжао добавил: — И самое главное, когда туннель будет полностью засыпан, обязательно влейте туда всю воду из-под клейкого риса из больших чанов поблизости…
— Не беспокойся, брат, я всё исполню, — ответил Чжан Цзинфан.
— Тогда полагаюсь на тебя, Дагэ, — закончив здесь, Цинь Чжао поспешил распорядиться в другом месте.
Хуа Шэнцзян в это время передавал Ян Куаньвэню несколько сотен бамбуковых трубок, наполненных растительным маслом, и просил раздать их остальным. Заметив это, Цинь Чжао до мельчайших подробностей разъяснил Ян Куаньвэню, как следует нести огниво и кремни отдельно от этих трубок, чтобы соблюсти осторожность. Глава школы конфуцианцев Дуаньму Цзиндэ и великий мастер Мо Лу Чжэньлан стояли бок о бок в стороне, наблюдая за суетой сотен занятых делом людей.
— Все они — достойные мужи, — внезапно заговорил Дуаньму Цзиндэ.
— Истинная правда. Ой? — Лу Чжэньлан тоже был переполнен чувствами, как вдруг среди сотен людей в белых одеждах он заметил знакомое лицо. Лу Чжэньлан поспешил вперед и подошел к этому человеку.
— Цзин-сюнди?! — выкрикнул он, полный сомнений. — Цзин-сюнди, почему ты здесь?
— Я… — Цзин Тяньмин как раз поливал свою голову растительным маслом и никак не ожидал, что Лу Чжэньлан его окликнет. Он замер в крайнем смущении. Ученики-конфуцианцы, стоявшие рядом с Цзин Тяньмином и тоже обливавшиеся маслом, услышав крик Лу Чжэньлана, только тогда обнаружили, что к ним кто-то прибился. На их лицах тут же отразился гнев. Видя это, Лу Чжэньлан потянул Цзин Тяньмина за рукав:
— Отойдем в сторону, поговорим.
Цзин Тяньмину не оставалось ничего другого, как отложить черпак с маслом и нехотя последовать за Лу Чжэньланом.
— Насколько я помню, к этой операции не приглашали никого, кроме учеников школ Мо и конфуцианства, — как только они отошли туда, где было меньше людей, голос Лу Чжэньлана стал суровым и требовательным. — Знает ли твой учитель Гай Не, что ты здесь? Ты не боишься его огорчить? Судя по твоему виду, ты ушел, не попрощавшись, и прокрался сюда тайком?
— Мой учитель… он не знает, — Цзин Тяньмин приоткрыл рот, но поняв, что Лу Чжэньлана не обмануть, решил сказать прямо: — Это мое собственное решение.
— Что такое? В этих пятистах людях есть кто-то, за кого ты тревожишься? — Лу Чжэньлан покачал головой и, оглядывая Цзин Тяньмина, продолжил допрос: — Или есть иная причина, по которой ты во что бы то ни стало хочешь участвовать? Ты ведь должен знать, что из этого похода не возвращаются…
— Я знаю! — Цзин Тяньмин резко прервал Лу Чжэньлана и ответил почти грубо: — Конечно, я знаю! Пожалуйста, позвольте мне пойти, разве недостаточно того, что я вызвался добровольцем?
— Нет! — отрезал Лу Чжэньлан. — Хотя я и не понимаю, почему ты так рвешься туда, но пока ты остаешься единственным потомком великого воина Цзин Кэ-дася и последним учеником великого воина Гай Дася, одного этого достаточно, чтобы я не позволил тебе участвовать в операции, где нет ни единого шанса выжить!
- Испокон веков самое трудное — это смерть (千古艰难唯一死, qiāngǔ jiānnán wéi yī sǐ) — выражение, подчеркивающее, что перед лицом гибели истинное мужество проявляется в готовности принести себя в жертву ради высшего долга. ↩︎
- Пусть против меня выйдут тысячи и десятки тысяч, я всё равно пойду вперед (虽千万人吾往矣, suī qiān wàn rén wú wǎng yǐ) — знаменитое изречение Мэн-цзы, ставшее символом непоколебимой решимости следовать по пути справедливости, несмотря на любое противодействие. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
