Как оказалось, едва Синь Яньянь пошевелилась, Юэ Гао тут же проснулся. Он не только отчетливо слышал шаги Чжао Лаосаня, Хуана Цюэцзы и Чоуцзая у дверей, но и слышал, как Синь-гунян сказала, что защитит его. Он мог бы вскочить и объяснить обеим сторонам, что все они свои люди, но не стал этого делать. «А вдруг она сбежит?» — Юэ Гао выбрал продолжать притворяться спящим, потому что в его душе холодный голос нашептывал ему самому: «Вы с ней не родня и не старые друзья, никто не станет рисковать ради тебя. Это лишь пустые слова».
— Я ошибся. Она сказала, что защитит меня, и действительно защитила, — теперь Юэ Гао лежал у костра в сильном жару.
— Но ведь кто-то уже говорил тебе, что будет с тобой всю жизнь, — снова зазвучал холодный голос. — И каков итог? Итог таков, что ты лежишь здесь в полном одиночестве.
— Нет! Неправда, она не бросит меня.
— Это ты бросил ее, хвастун несчастный!
— Что ты несешь?! Она — это не та «она».
— Но на чайной станции ты уже встал, чтобы уйти, почему же остался?
— Ни… нипочему.
— Врешь! Из-за ее голоса, верно? Ее голос слишком похож на тот. Хе-хе, как только ты его услышал, то… то уже не смог уйти. Думаешь, скроешь от меня свои мысли?
— Замолчи, замолчи!
— С чего это мне молчать?! Я и есть ты.
— Нет! Я — Юэ Гао, Юэ Гао!
— Какое смешное имя, неужели тебе не стыдно им пользоваться? Цзин Тяньмин?
— Нет! Я — Юэ Гао! Это ты — Цзин Тяньмин! Убирайся! Убирайся! Исчезни с моих глаз!
— Убирайся… убирайся… ты убирайся… — Юэ Гао лежал у костра, прерывисто бредя во сне.
Синь Яньянь сидела рядом и с тревогой спросила Чжао Лаосаня:
— Вы уверены, что его рана не опасна?
Чжао Лаосань невозмутимо оттирал грязь с тела:
— Синь-гунян, не беспокойтесь. Нашего Хуа-дагэ не так-то просто свалить с ног.
— Хуа-дагэ? — Синь Яньянь нахмурилась и недовольно спросила: — Кто это наговорил вам про какого-то Хуа-дагэ?
— О?! Разве гунян только что не спрашивала о ранах Хуа-дагэ? — Чжао Лаосань указал на спящего Юэ Гао и добавил: — Видно, гунян устала и не расслышала. Я говорю, с Хуа-дагэ все будет в порядке. Я уже послал Хуана Цюэцзы за лекарствами, а Чоуцзая — созвать людей.
— Этот Хуа-дагэ? — Синь Яньянь указала на Юэ Гао и спросила Чжао Лаосаня: — А вы знаете, как зовут Хуа-дагэ?
— Как же мне не знать? — Чжао Лаосань с гордостью указал на Юэ Гао. — Имя Хуа-дагэ звучит громко и красиво! Слушайте: его зовут Хуа Шэнцзян! Хе, это не какой-нибудь там арахис1, растущий из земли, а «Шэн», что значит «подниматься», и «Цзян», как у полководца! Хуа Шэнцзян!
«О… Хуа Шэнцзян», — Синь Яньянь тихо опустилась на колени рядом с Юэ Гао, размышляя про себя: «Хуа Шэнцзян — явно последователь школы Мо, я не раз слышала это имя от старшего брата. Хоть я никогда его не видела, знаю, что он и старший брат Лу — старые знакомые. Все они — герои, вместе сражавшиеся в кровавой битве при городе Гуйлин».
Синь Яньянь посмотрела на Юэ Гао: «Если ты действительно Хуа Шэнцзян, почему тогда на чайной станции дядя Чжу и остальные не узнали тебя? Юэ-дагэ… Я уверена, что ты вовсе не Хуа-дагэ, но… действительно ли ты Юэ-дагэ?»
Синь Яньянь еще какое-то время посидела неподвижно, пока Чоуцзай не вошел и не позвал ее. Лишь тогда она тихо встала и вышла. Выйдя во внешний зал, она увидела, что там собралось еще несколько десятков человек — видимо, всех их позвал Чоуцзай. Несколько десятков человек теснились в заброшенном храме Сян-цзюня. Повсюду стояли остатки еды, люди негромко переговаривались, явно боясь потревожить сон Хуа-дагэ.
— Синь-гунян, — окликнул ее Чжао Лаосань, — вы ведь, небось, день или два ничего не ели? Если не брезгуете, почему бы не поесть с нами?
Синь Яньянь кивнула. Несмотря на неприятный запах, стоявший в разрушенном храме, она последовала местным обычаям2 и нашла свободный пятачок, чтобы присесть. Когда она устроилась, нищие снова вернулись к разговорам.
— Хе! Ваши три-четыре года — это ерунда! — Хуан Цюэцзы с самодовольным видом покачал головой. — Поздно, поздно хватились. А я вот восемь лет назад, вы только вслушайтесь! Восемь лет назад я встретил Хуа-дагэ.
— Хуан Цюэцзы, ты так долго с Хуа-дагэ? — с завистью спросил другой нищий по прозвищу Нютоу.
— А то как же? Восемь лет назад ни один нищий в нашем городке не уходил отсюда. А почему? Да все из-за нашего Хуа-дагэ!
Остальные нищие согласно закивали.
Чжао Лаосань встретил этого Хуа-дагэ пять лет назад. Ему явно не понравилось, что Хуан Цюэцзы знал его на три года дольше, и он буркнул:
— Правду ли ты говоришь? Восемь лет? Хуан Цюэцзы, ты небось присочинил?
— Что за речи? — Хуан Цюэцзы возмущенно вытаращил глаза. — Чжао Лаосань, не смей меня порочить. У меня, Хуана Цюэцзы, кроме страсти к игре, других изъянов нет.
Сидевший в углу Лай Литоу вдруг подал голос:
— Да ну? Да у тебя вообще все возможные изъяны есть, да еще сверх того эта страсть к игре.
Хуан Цюэцзы сплюнул:
— Пустозвон! Если у меня изъянов много, так у тебя разве мало? Мое пристрастие к игре — вещь не лучшая, но все же это лучше, чем твоя трусость, Лай Сань-эр. Ты ведь при виде женщины сразу начинаешь заикаться!
Нищие, услышав это, дружно расхохотались.
- Арахис (花生, huāshēng) — игра слов с именем Хуа Шэнцзян (花升将, Huā Shēngjiàng), созвучным названию земляного ореха. ↩︎
- Последовать местным обычаям (入境随俗, rù jìng suí sú) — китайская идиома, означающая необходимость подстраиваться под порядки того места, куда прибываешь. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
