— Что! Это Цзин Тяньмин?! Это… — Чжу Ци, стоявший рядом, лишился дара речи. Последние восемь лет всякий раз, когда кто-то упоминал при нем имя Цзин Тяньмина, он неизменно гневно выкрикивал: «Не смей произносить при мне эти слова!» И вот теперь, услышав, что спасший его Юэ Гао — это и есть Цзин Тяньмин, он невольно выпучил свои бычьи глаза. В его душе еще не улеглось смятение, к тому же он сам повсюду расхваливал Юэ Гао, и теперь лишь выдавливал из себя: «Это… то… как же…» — не в силах закончить фразу.
— Это Тяньмин! — Хуа Шэнцзян и Фан Гэнлэй переглянулись. Лицо Хуа Шэнцзяна так и сияло от восторга. — Он не погиб? Он жив? И повсюду совершает подвиги во имя справедливости? Хорошо, хорошо-то как! Ха-ха-ха! — раньше он крайне неодобрительно относился к тому, что Тяньмин самовольно открыл городские ворота, но прошло восемь лет, а сам он по натуре был человеком простым и бесхитростным. Узнав, что названый брат жив и творит добро, он расплылся в широкой улыбке. Фан Гэнлэй был иного склада. Хотя он и не держал зла на Цзин Тяньмина, он не мог так легко поверить, что человек может измениться и начать творить добро, поэтому он лишь опустил голову и промолчал. А сидевшая рядом Ма Шаохуа и вовсе издала пренебрежительный возглас. Синь Яньянь посмотрела на Ма Шаохуа и спросила:
— А это… кто?
Тут Лу Юаньдин спохватился, что от радости совсем забыл о приличиях и не представил Синь Яньянь остальных. Синь Яньянь уже слышала истории о Ма Шаохуа, Цзы Юй и Гао Юэ, и симпатии к первой не питала, поэтому, узнав, что перед ней Ма-нюйся, лишь холодно кивнула. Заметив присутствие Цзы Юй, она мгновенно насторожилась. Если верить словам Цзин Тяньмина, эта Цзы Юй была той самой шпионкой, Гуйгу Шаонюй, а теперь она стала супругой главы школы конфуцианства — очевидно, ее истинная личность так и не была раскрыта. Вспомнив, что у нее самой есть кусок белого нефрита, Синь Яньянь бросила на Цзы Юй несколько пристальных взглядов, втайне приготовившись к опасности.
Чжао Наньян, видя радость на лицах собравшихся, вздохнул и произнес:
— Похоже, Цзин Тяньмин искренне раскаялся в своих прошлых ошибках. Это, конечно, хорошо, но вспомните былые времена. Он был славным юношей, знающим толк в приличиях, храбрым и искусным в бою, но почему-то в решающий момент сражения с армией Цинь повернул оружие в разгар боя1. Боюсь, как бы и в этот раз, когда нам предстоит выступить против циньцев, история не повторилась.
Гай Не взглянул на Чжао Наньяна и хотел что-то сказать, но промолчал. Цзы Юй, ныне почтенная супруга главы школы конфуцианства, почувствовав в словах Чжао Наньяна намерение посеять раздор, решила подлить масла в огонь:
— Чжао-чжанмэнь, судя по вашим словам, вы полагаете, что Цзин Тяньмин не желает идти против Цинь Ванчжэна?
Чжао Наньян замялся, а затем с улыбкой покачал головой:
— Я лишь строю догадки, потому что так и не смог понять его тогдашний поступок. Видя, как вы все радуетесь, я испугался, что вам снова придется разочароваться, и не удержался от предостережения.
Хуа Шэнцзян усмехнулся:
— Чжао-чжанмэнь, вы слишком много думаете. Тяньмин — сын героя Цзин Кэ, циньский ван — его кровный враг, с чего бы ему не выступить против него?
— Вот именно! — тут же подхватила Синь Яньянь. — Мне все равно, что было в прошлом! Все поступки Цзин-дагэ сегодня доказывают, что он благородный герой, в чем еще можно сомневаться? Не так ли, дядя Чжу?
Чжу Ци вздрогнул:
— А? — Он огляделся по сторонам, откашлялся и громко заявил: — Э! Верно! Это… ну! Уж старина Чжу в людях не ошибается!
Чжао Наньян посмотрел на Фан Гэнлэя и Хуа Шэнцзяна, все еще пытаясь спровоцировать их, и кивнул:
— Фан Дацзюйцзы и Хуа-шаося поистине обладают широкой душой. Тогда Цзин Тяньмин помог циньским солдатам захватить город, из-за чего Лу Чжэньлан, великий мастер Мо, был вынужден покончить с собой, согласно уговору. Хотя с тех пор прошло восемь лет, я, Чжао, всякий раз вспоминаю об этом с негодованием. Не думал, что вы двое сможете так просто забыть старые обиды. Я, Чжао, искренне восхищен вами, искренне восхищен.
От этих слов Хуа Шэнцзян лишился дара речи. Фан Гэнлэй же криво усмехнулся, поднес чашку к губам, сделал несколько глотков и ответил:
— Война между двумя государствами длилась долгие годы, всё в ней было запутано. Разве мог какой-то мальчишка решить исход битвы? Конечно, то, что Цзин Тяньмин переметнулся к врагу, было дурным поступком, но ваши слова, Чжао-чжанмэнь, придают Цзин Тяньмину слишком уж большое значение.
Ма Шаохуа, сидевшая с мрачным лицом, внезапно холодно промолвила:
— Чжао-чжанмэнь лишь из добрых побуждений хотел напомнить нам, что завтра этот Цзин Тяньмин может и не явиться, так что не стоит радоваться раньше времени. — Восемь лет назад в Гуйлине погиб Гао Шижань, и хотя она ненавидела циньских солдат, Цзин Тяньмина она ненавидела еще сильнее. После ее слов все замолчали. Синь Яньянь не выдержала:
— Нет! Цзин-дагэ специально собрал помощников ради этого дела, он обязательно придет! — Хотя она и говорила так, в глубине души ее грызли сомнения: «Вдруг Цзин-дагэ узнает новости о Гао Юэ и, бросив нас, тут же помчится к ней?»
Лу Юаньдин, видя, как Синь Яньянь защищает Цзин Тяньмина и с какой теплотой говорит о нем, уже был охвачен сильной уксусной ревностью2, поэтому мрачно произнес:
— Чжао-чжанмэнь и Ма-нюйся совершенно правы. Если человек однажды стал предателем и мятежником, ему нельзя слепо доверять.
Гай Не, сидевший среди остальных и молча евший лепешку с чаем, вдруг поставил чашку и поднялся. Все тут же умолкли, внезапно осознав, что в присутствии наставника Цзин Тяньмина никто не имеет права судить о том, хорош тот или плох. Каждому стало неловко за свою дерзость, и они воззрились на Гай Не, гадая, о чем он думает. Но Гай Не не стал ничего объяснять, лишь сказал:
— Уже поздно. Всем нужно набраться сил, завтра мы отправляемся спасать людей.
- Повернуть оружие в разгар боя (临阵倒戈, lín zhèn dǎo gē) — китайская идиома, означающая переход на сторону противника прямо на поле сражения. ↩︎
- Охвачен сильной уксусной ревностью (醋意大发, cù yì dà fā) — китайское образное выражение, где «уксус» символизирует чувство ревности. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
