В ту ночь Цзин Тяньмин ворочался в постели, не в силах уснуть. Сегодня он впервые сразился с кем-то с тех пор, как начал заниматься боевыми искусствами. Искусство, которое он практиковал все эти годы, не только оказалось полезным, но и позволило ему не потерпеть поражения. Хотя дрался он довольно сумбурно, сейчас, вспоминая об этом, он чувствовал одновременно страх и восторг. Цзин Тяньмин не мог перестать прокручивать в голове сцены дневной яростной схватки с роем чёрно-белых пятнистых родственников. Так он пролежал два или три шичэня, пока наконец постепенно не погрузился в сон.
Дуаньму Жун проснулась посреди ночи, внезапно открыв глаза. Снаружи бамбукового дома, из шелестящей рощи зеленого бамбука, донеслись отзвуки тихой песни.
Дуаньму Жун в полузабытьи поднялась с постели, набросила верхнюю одежду и тихо подошла к окну. В лунном свете она увидела мужчину. Его широкие рукава колыхались на ветру, лицо казалось исхудалым, а с губ срывались слова песни, которую она сама часто напевала. Однако в мужском исполнении она звучала непривычно низко:
— Осенние орхидеи и трава миву1 пышно растут под залом. Зеленые листья и белые ветви, их густой аромат окутывает меня, у фужэнь есть прекрасное дитя, отчего же ланцзюнь так печален?..
Мужчина остановился на середине песни, вздохнул и принялся расхаживать по бамбуковой роще. Дуаньму Жун, щурясь спросонья, долго наблюдала за ним, пока наконец не разглядела, что это был Вэй Чжуан.
С тех пор как они вернулись в Сяньян, Вэй Чжуан часто напевал эту песню в тишине глубокой ночи. Он даже разыскал человека, знающего обычаи южных земель, и узнал, что во второй половине песни, которую Дуаньму Жун не допела, описывается простой смертный, полюбивший юную и прекрасную богиню Шао Сымин. Он влюбился с первого взгляда, до безумия, не в силах совладать с чувствами, но страдал от того, что боги и люди разделены, и этой любви не суждено было сбыться.
За последние четыре года Вэй Чжуан несколько раз навещал Дуаньму Жун. Он не желал вновь сталкиваться с убийцами, подосланными Бао Е, поэтому всегда выбирал время, когда все вокруг затихало. Он был одинок и привык полагаться только на себя. Хотя он сознавал, что семя любви уже пустило корни, он не знал, как с этим справиться.
Вэй Чжуан смотрел на бамбуковый дом в лунном свете. Возлюбленная была совсем рядом, но сердца их разделяла преграда. Сердце было подобно зерну, а чувства — каменным жерновам, что перемалывали его, причиняя пронзительную боль. Он невольно запел вторую половину песни:
— Осенние орхидеи пышно зеленеют, у зеленых листьев пурпурные стебли. Зал полон красавиц, но внезапно лишь с тобой встретились мы взглядом. Приходя, ты не проронила ни слова, уходя, не попрощалась. Унеслась на вихре, подняв облачные знамена, нет печали горше, чем расставание при жизни…
Голос звучал скорбно, мелодия была низкой и отрешенной, словно в укор той женщине, что внезапно обернулась и встретилась с ним взглядом. Она не проронила ни слова, когда пришла, и не попрощалась, когда уходила, просто умчалась прочь вместе с ветром и облаками. Она и не знала, что, уходя, забрала с собой чужое сердце, оставив лишь бездушную плоть, обреченную ждать ее возвращения. Вэй Чжуан глубоко вздохнул и снова принялся повторять напев.
Дуаньму Жун долго наблюдала за ним. Видя, что Вэй Чжуан без конца повторяет эту чускую песню раз за разом, она почувствовала нетерпение, с резким скрипом распахнула дверь и вышла наружу.
— Ты в конце концов собираешься заходить или нет? — спросила она.
Вэй Чжуан вздрогнул и обернулся. Дуаньму Жун, прислонившись к деревянной двери, с ленивым видом смотрела на него. Он невольно покраснел, кашлянул и произнес:
— Дуаньму-гунян, прошу прощения за беспокойство.
Дуаньму Жун махнула рукой и зевнула:
— Хорошо, что ты это понимаешь.
Вэй Чжуан с трудом взял себя в руки, вдохнул поглубже и последовал за ней в дом. Взглянув на висевшую на стене цитру Цзяовэй, он достал из-за пазухи свиток с нотами и преподнес его обеими руками:
— Дуаньму-гунян, я специально разыскал для вас этот сборник. В нем записаны песни, которые были в ходу в государстве Чжэн более двухсот лет назад.
Лицо Дуаньму Жун тут же озарилось радостью. Взяв свиток и даже не поблагодарив, она сразу же склонила голову и принялась перелистывать его.
Затем Вэй Чжуан замолчал. Он стоял долгое время, не в силах вымолвить ни слова. Дуаньму Жун подняла голову и с удивлением спросила:
— Э? Чего ты все стоишь?
Вэй Чжуан кашлянул и ответил:
— Я стою… мне очень хорошо стоять. Благодарю вас, Дуаньму-гунян.
Снова воцарилась тишина. Дуаньму Жун пришлось спросить:
— Хочешь чаю?
Вэй Чжуан покачал головой:
— Не хочу чаю, без чая очень хорошо. Благодарю вас, Дуаньму-гунян.
Заметив, что Вэй Чжуан весь покрылся потом, Дуаньму Жун нахмурилась и сказала:
— Тебе жарко? Лицо какое-то странное. Подойди, я проверю твой пульс.
— Нет, не нужно проверять пульс, без этого очень хорошо. Благодарю вас, Дуаньму-гунян, — Вэй Чжуан поспешно отступил на шаг, замахал руками, вытер пот и, прочистив горло, наконец заговорил: — Дуаньму-гунян, я хотел бы… я хотел бы…
— Что ты хотел? — видя его замешательство и бессвязную речь, без церемоний спросила Дуаньму Жун.
— Я хотел, я хотел… я хотел… — Вэй Чжуан повторил это пять или шесть раз. Фраза «я хотел сказать, что скучаю по тебе» никак не слетала с его губ, и он выдавил: — Я хотел… я хотел сказать, что в этом году голова у меня болит уже не так сильно. Эх!
— О чем ты вздыхаешь? — кивнула Дуаньму Жун. — Это же хорошо.
Вэй Чжуан тоже кивнул, и после этого звук снова пропал, словно оборвалась нить.
Так они и стояли, глядя друг на друга, отчего Дуаньму Жун стало не по себе, и она снова начала зевать.
— Дуаньму-гунян, — внезапно произнес Вэй Чжуан, — прошу прощения, продолжайте отдыхать, я откланиваюсь.
Сказав это, он, не дожидаясь ответа Дуаньму Жун, резко развернулся и зашагал к выходу.
Дуаньму Жун опешила, взглянула на свиток в своих руках и вдруг громко крикнула ему вслед:
— Погоди! Разве ты не хотел всегда послушать мою игру на цитре?
Вэй Чжуан остановился и обернулся, с недоверием глядя на Дуаньму Жун.
Она с улыбкой произнесла:
— Моя цитра Цзяовэй не звучит по-настоящему красиво, если не дождаться полнолуния. Через три дня как раз будет пятнадцатое число. Как насчет такого, приходи через три дня, и я сыграю эту мелодию в качестве ответного подарка?
Услышав это, Вэй Чжуан пришел в неописуемый восторг. Он просиял, снова кивнул и только тогда действительно ушел размашистым шагом.
На следующий день, принимая пациентов, Дуаньму Жун невзначай упомянула, что в ночь полнолуния, пятнадцатого числа, она исполнит на цитре одну из песен «Гофэн», пришедшую из государства Чжэн двухсотлетней давности, и приглашает всех любителей музыки послушать.
Хотя Дуаньму Жун говорила тихо, эта новость подобно удару грома разнеслась по всем улицам и переулкам. Люди, во-первых, были благодарны Дуаньму Жун за ее высокое врачебное искусство и были рады ее поддержать. Во-вторых, слышали, что ее обитель зовется «Подворьем изящных мелодий цитры». Было очевидно, что помимо медицины, она больше всего гордится своим умением играть. Теперь, когда она собиралась показать свое мастерство, люди говорили, что такая музыка достойна звучать лишь в небесах, и в мире смертных ее удается услышать лишь изредка. Как же можно было пропустить такое событие?
- Миву (蘼芜, míwú) — ароматная трава, часто упоминаемая в классической поэзии как символ тоски разлученных влюбленных. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
