— Благодетель семи сторон? — Ма Дашэн нахмурился, вытянул десять пальцев и принялся загибать их по одному, считая: — Восток, юг, запад, север, юго-восток, северо-восток, юго-запад, северо-запад. Очевидно же, что сторон восемь, как же осталось семь? — Он покачал головой. — Брат, я вижу, ты сам совсем запутался. В этот раз ты и сосчитал неверно, и сказал не то, и рассмеялся некстати, а уж пукнул так и вовсе себе прямо в лицо.
— Чушь собачья! В чём это я ошибся! — Ма Сяньсин размахнулся и дважды, слева и справа, отвесил Ма Дашэну пощечины по его огромной голове, после чего добавил: — Братец-глупец, мы двое давно живём на юго-востоке, так разве мы не занимаем собой одну из восьми сторон?
— Так-то оно так, — ответил Ма Дашэн, потирая лицо.
Ма Сяньсин кивнул и продолжил расспрашивать:
— Тогда спрошу тебя снова. Раз мы так долго жили на юго-востоке, довелось ли тебе хоть на волос, хоть на крупицу ощутить добродетель старца Дуаньму Цзиндэ?
Голос Ма Дашэна на сей раз на редкость не был громким, но все собравшиеся в доме герои отчётливо услышали его ответ:
— Да как-то нет. Ни на волос, ни на крупицу не ощутил.
— Ну вот и верно! — Ма Сяньсин широко ухмыльнулся: — Из этого следует, что добродетель старца Дуаньму Цзиндэ не смогла достичь юго-востока. А раз так, из восьми сторон одна выпала, разве не осталось их семь?
Услышав это, присутствующие явили на лицах смесь внезапного озарения и желания одновременно смеяться и плакать. Ма Дашэн хлопнул себя по лбу, мгновенно всё осознав, и с сияющим лицом толкнул Ма Сяньсина, не переставая нахваливать:
— Резонно! Резонно! Восемь минус один — это и впрямь семь. Брат, твои слова ну очень резонны!
Ученики школы конфуцианства долго слушали их, поначалу полагая, что те лишь подшучивают над молодым дицзы, объявлявшим имена гостей, и уже хотели оставить это без внимания. Однако они не ожидали, что братья Ма Ши, описав такой круг, в итоге снова вернутся к насмешкам над Дуаньму Цзиндэ. Если это можно стерпеть, то что же тогда нельзя стерпеть1? Среди конфуцианцев в белых одеждах мгновенно поднялся ропот.
Ян Куаньвэнь, глава четырёх великих учеников конфуцианства, вместе с Ци Цзечжо, Шао Гуанцином и Тань Чжицюэ со свистом выхватили длинные мечи и встали по четырем сторонам света. Остальные сотни конфуцианцев в белых одеждах, увидев, что их сюнчжаны взялись за оружие, тоже вытащили мечи и окружили Ма Дашэна и Ма Сяньсина со всех восьми сторон.
— Как же вы бестактны! — упрекнул Ян Куаньвэнь: — Раз вы осмелились оскорбить нашего учителя, то вкусите мощь мечного строя Ба и2.
Братья Ма Дашэн и Ма Сяньсин переглянулись с видом «и впрямь пукнули себе в лицо», но раз уж дело дошло до такого, им оставалось лишь подхватить лежавшие у ног грабли с девятью зубьями и посох с лунной лопатой, встав спина к спине в ожидании боя.
Видя, что собрание героев ещё не началось, а свои уже готовы схлестнуться друг с другом, главы различных школ один за другим качали головами и вздыхали, чувствуя, что это предвещает неудачу всему походу. Даже если кто-то и хотел выступить посредником для братьев Ма Ши, то, помня, как Чжу Ци из врат Даньюй и Ян Сунь из школы Орла Восточного Оу недавно были грубо оборваны и высмеяны ими, оставшись в дураках, никто из этих именитых людей цзянху не желал вмешиваться и напрасно брать на себя чужую вину. Даже Чжао Наньян, знавший, что у братьев нет злого умысла, видя, что эти двое говорят в духе Тань Булуна и Шодэтоу, на мгновение лишился дара речи, не зная, какими словами оправдать этих скудоумных братьев.
— Досточтимые сюнчжаны, прошу вас, остановитесь, — из мечного строя одетых в белое учеников школы конфуцианства внезапно вышел человек и неспешно произнес: — Пожалуйста, выслушайте своего сяоди.
Цзин Тяньмин удивился, увидев, как Лю Би, раздвинув толпу, вышел на середину комнаты, а услышав, что тот собирается примирить враждующих, изумился ещё больше, подумав: «Когда это Лю Би стал таким смелым? Раньше он больше всего боялся говорить на людях».
Лю Би отвесил глубокий поклон всем присутствующим цяньбэям и старцу Дуаньму Цзиндэ, после чего выпрямился и сказал:
— Учитель говорил: «Преданность — для совершенствования себя, великодушие — для управления людьми. Посему можно победить себя, вернуться к ритуалу и переносить свои чувства на других». Я спрашиваю себя, что зовётся преданностью? Отдавать все свои силы на благо людей Поднебесной — вот что зовётся преданностью, подобно тому, как все вы сегодня собрались здесь ради великого дела сопротивления тирании Цинь. Что зовётся великодушием? Ставить себя на место другого и относиться к каждому человеку в мире как к самому себе — вот что зовётся великодушием. — Лю Би указал на Ма Дашэна и Ма Сяньсина и продолжил: — Эти двое братьев прибыли сюда, чтобы проявить преданность. Хотя их речи были неподобающими, в великих принципах они ни на йоту не ошиблись. Как говорится, если великие принципы соблюдены, малые прегрешения не в счёт. Глава школы Дуаньму постоянно наставляет нас на путь гуманности и прощения, так разве станет он придавать значение столь мелкой обиде? Надеюсь, досточтимые сюнчжаны поставят великие принципы превыше всего и простят их на этот раз.
— Дитя достоин обучения, — произнёс хранивший до того молчание старец Дуаньму Цзиндэ, с одобрением глядя на Лю Би и поглаживая козлиную бородку: — Сначала совершенствуй себя, а затем управляй другими — в этом начало гуманности и долга, а также единый путь преданности и великодушия нашей школы. Слова этого юноши глубоко запали мне в сердце. — Старец Дуаньму Цзиндэ ласково поманил Лю Би рукой и сказал: — Дитя, подойди. Как тебя зовут?
— Сяньшэн предо мной, дицзы зовут Лю Би, — почтительно произнёс Лю Би, сделав шаг вперёд.
— Хорошо, хорошо, хорошо. Куаньвэнь, принеси желтую ленту, — распорядился старец Дуаньму Цзиндэ, обращаясь к старшему дицзы, который уже убрал меч в ножны: — С сегодняшнего дня Лю Би встанет в один ряд с вами четверыми. Он самый младший, но немало преуспел в постижении сути учения нашей школы. Если вы будете притеснять его, и я узнаю об этом, пощады не ждите.
Сотни учеников-конфуцианцев, следуя приказу, убрали мечи и своими глазами увидели, как старец Дуаньму Цзиндэ сменил коричневый шнур, на котором крепился меч на поясе Лю Би, на желтый шнур. У всех в глазах отразилась крайняя зависть. Что до братьев Ма Ши, они, разумеется, вовремя угомонились и послушно вернулись на свои места. С этого момента и до конца их рты служили лишь для того, чтобы пить чай и щелкать семечки. За всё время собрания героев эти двое не проронили больше ни единого слова.
Наконец занявший своё место старец Дуаньму Цзиндэ расположился во главе стола вместе с Гай Не и Чжао Наньяном. Таким образом, из четырёх главных мест лишь одно оставалось свободным. Цзин Тяньмин слушал их обмен любезностями и невольно погрузился в свои мысли. То он думал о том, что на поясе у этого старца Дуаньму висит деревянный меч, а значит, боевые искусства его наверняка великолепны. То смотрел на свободное место и гадал, кто же из цяньбэев в мире боевых искусств ещё не прибыл. Пока он предавался раздумьям, тот дицзы-конфуцианец, что объявлял имена, снова начал выкрикивать, заикаясь:
— Потрясающий мощью… предводитель… Лу Чжэньлан, великий мастер Мо, и его дицзы Су Бэйхай, Фан Гэнлэй, Хуа Шэнцзян, Ду Линфэй, Цинь Чжао прибыли!
Выкрикнув имена последней прибывшей группы, дицзы, наконец, облегчённо вздохнул.
- Если это можно стерпеть, то что же тогда нельзя стерпеть? (是可忍，孰不可忍, shì kě rěn, shú bù kě rěn) — выражение Конфуция, означающее крайнюю степень возмущения чем-то абсолютно недопустимым. ↩︎
- Мечного строя Ба и (八佾剑阵, bā yì jiàn zhèn) — название боевого построения, отсылающее к конфуцианскому ритуальному танцу «восьми рядов», полагавшемуся исключительно императору. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
