[В то время Архимаг был пьян, огонь сердца его разгорелся, а чувства помутились. Кун Сюань из рода Фениксов вошла через боковую дверь; на ней было расшитое облаками платье, а изысканный облик ее не походил ни на земной, ни на божественный. Она подошла к Архимагу со спины и обняла его.
Помыслы Архимага были чисты, он называл ее даою, и, чувствуя неладное в своем состоянии, просил ее удалиться, оттого и сказал:
— Даою, ты пришла не вовремя.
Алые губы Кун Сюань разомкнулись, и она нежно прошептала:
— Я пришла как раз вовремя.
Затем ласковыми уговорами и искусными движениями нежных рук она развеяла тучи, добавив к этому бесконечную нежность. В конце концов огонь сердца Архимага запылал неистово, его дао-сердце пришло в смятение. Он исполнился решимости прожить с ней три жизни, дал обет вечной защиты, и они, сняв одежды, обняли друг друга, явив собой прекрасную историю о бессмертных и богах.
Ибо желание — начало духа, а дух желанием ведом1.
Архимаг прежде, преисполнившись дао-природы, обратился в священную сущность и едва не слился с самим Дао, поэтому Тайцин-лаоши намеренно пожелал вернуть его к человеческому сердцу и человеческой природе, отчего и возникла сегодняшняя ситуация.
Когда все закончилось, Кун Сюань, накинув тонкое платье, поднялась. Облик ее был столь прекрасен, что не поддавался описанию. Она произнесла:
— Раз ты стал моим мужем, тебе следует взять фамилию Кун.
Архимаг, тихо всхлипывая, обнял одеяло и тяжело вздохнул, а затем с помощью бессмертной силы удержал ее, не давая уйти, и они не покидали теплых покоев три ночи подряд.
В то время в чертоге Тайбай Цзиньсин на Небесах пребывал Чаншоу в великой тревоге. Он размышлял о своей нынешней интриге и опасался, что Архимаг отплатит ему зубом за зуб, и что Тайцин-лаоши начнет сталкивать их в своих расчетах.]
— А-ха-ха-ха!
— Этот Архимаг целыми днями строил козни против учеников и последователей сект Учения Людей, а в итоге сам попался в ловушку, расставленную учеником того же Учения, и стал-таки дао-спутником Кун Сюань. Ха-ха-ха-ха!
В углу чертога Тайбай Цзиньсин Ли Чангэна сидел Цюань Дун. В левой руке он держал два шампура с мясом духовного зверя, в правой — кувшин с яшмовым вином. Он пил в свое удовольствие и радостно смеялся.
Когда Небесный Дворец был еще слаб, именно Лао-цзюнь и Архимаг охраняли его. Хотя Архимаг не занимал божественного поста, его авторитет среди старых приближенных Небес был крайне высок, и Юйди тоже питал к нему глубокую благодарность.
Видя, что Архимаг обрел красавицу, Цюань Дун искренне радовался, вот только…
— Кажется, эта Кун Сюань тоже вовлечена в бедствие.
Цюань Дун нахмурился и, вгрызаясь в мясо, некоторое время делал расчеты на пальцах, поняв, что все не так просто.
— Есть ли какие-нибудь указания от Тайцин-лаоши?
Ли Чаншоу издал несколько невнятных звуков…
Сейчас тайны небес сокрыты судьбой бедствия, методы прорицания не работают. Ваше Величество Юйди, не могли бы вы быть сдержаннее и хоть немного уважать правила игры Великого Бедствия? Вы делаете предсказания о сути Бедствия Божественного Посвящения прямо в лицо и даже обнаружили, что Кун Сюань, возможно, придется сразиться с Западным Учением.
Поистине… силен!
— У Тайцин-лаоши наверняка есть свои планы, — с улыбкой ответил Ли Чаншоу. — Если следовать рассуждениям вашего покорного слуги, причина, по которой Кун Сюань вошла в бедствие, кроется в моем тогдашнем совете охранять государство Шан. Выбрав Сюаньняо2 в качестве символа удачи Шана, она тем самым оживила удачу рода Фениксов.
— Поэтому род Фениксов задолжал человечеству некоторую карму. Но эта карма невелика и не угрожает жизни. К тому же, если рядом будет присматривать Шисюн, а сзади поддержит Тайцин-лаоши, она должна легко преодолеть это испытание.
— Верно, — рассмеялся Цюань Дун. — А почему ты не говоришь о себе?
— В свое время я, ваш покорный слуга, приложу все усилия, чтобы отбросить личное ради общего и должным образом охранять этот рубеж Божественного Посвящения для Небесного Двора.
Воплощение Юйди тут же расплылось в улыбке и продолжило обсуждать дела Кун Сюань и Архимага.
Постепенно разговор перешел на Вэньцзин-даожэнь.
Раз уж Кун Сюань добилась своего, препятствия для Вэньцзин-даожэнь явно возросли, хотя для нее и так было непросто даже прикоснуться к лицу Шисюна. Ее происхождение от свирепого зверя Эпохи Первозданного Хаоса было главным препятствием.
Вдруг Ли Чаншоу подумал, что сколько бы интриг ни плелось в мире Великого Предела, в конце концов все сводится к классической драме чувств.
Цюань Дун спросил:
— О чем задумался, Чангэн?
— О том, как Шисюн будет меня наказывать, — Ли Чаншоу скорчил кислую мину. — Я расставил ему ловушку, напоил вином, применил такие бесчестные приемы… Чувствую, мне несдобровать.
— Кстати об этом, почему то вино было таким чудесным? Неужели был всего один кувшин?
— Что касается этого… — Ли Чаншоу спокойно улыбнулся и вытащил из рукава цветочный горшок с растением, лишенным листьев, и поставил его перед Цюань Дуном. — Ваше Величество, простите мне мою вину, но я оборвал все листья с духовного корня дерева взаимной тоски, подаренного вами, чтобы сварить то вино.
— Это…
Цюань Дун не знал, смеяться ему или плакать.
— Вино из листьев дерева взаимной тоски? Неудивительно, что Архимаг не устоял. Это чересчур… мощно, признаю свое поражение.
Сказав это, Цюань Дун шепотом спросил:
— А еще есть?
Ли Чаншоу промолчал.
Неужели вы пришли сюда только ради этого вина?
Ли Чаншоу достал из рукава еще один маленький кувшин такого же вина и с серьезным видом предупредил:
— Ваше Величество, это вино предназначено только для могущественных существ. За раз можно выпивать лишь одну маленькую чашу.
— Эх, я — величественный Тяньди, разве стану я пить подобное?
Цюань Дун с величественным видом махнул рукой и ловко спрятал кувшин за пазуху, серьезно добавив:
— Я беспокоюсь, что эта вещь может распространиться в Небесном Дворце, и мы не будем знать, как с этим бороться. Поэтому я заранее изучу его, чтобы не растеряться в нужный момент.
Ли Чаншоу почтительно сложил руки:
— Ваше Величество трудится не покладая рук.
— Пустяки, пустяки.
Затем правитель и подданный расхохотались и завели разговор о борьбе в Трех Тысячах Миров. Когда беседа иссякла, Цюань Дун распрощался и ушел.
Ли Чаншоу убрал облысевшее дерево взаимной тоски, вернулся на пик Сяоцюн и некоторое время лежал в кресле-качалке, слегка обмахиваясь веером, в глазах его отразилась задумчивость.
На самом деле он не боялся наказания Архимага; для него это дело уже было в прошлом.
В мире оставалось еще множество великих дел, требующих его внимания.
Он отчетливо чувствовал, что воля Великого Бедствия уже начала точить ножи, и волны судьбы бедствия забурлили между небом и землей.
То, что он осознал через Фиолетовую Ци Первозданного Хаоса… почти не отличалось от его прежних догадок. В этом Небесном Дао было нечто странное. Точнее говоря, в нем жила некая одержимость, почти фанатичное стремление к стабильности мира.
Та остаточная воля бога Паньгу, о которой говорил Шицзу, могла внезапно проявиться в любой момент.
Должен ли он уничтожить эту волю или выбрать иной способ справиться с ней?
- 欲为灵之始，灵为欲所驱 (yù wéi líng zhī shǐ, líng wéi yù suǒ qū) — Желание — начало духа, дух ведом желанием. ↩︎
- 玄鸟 (xuán niǎo) — Таинственная птица, тотемный предок династии Шан. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
