— Не стоит упоминания, не стоит упоминания.
— Господин…
В глубине души послышались тихие возгласы. Ли Чангэн сосредоточил сознание на бумажном даосе, занимавшем пост чиновника. В одной из усадеб столицы государства Шан, города Даинь, он открыл глаза и поднялся из-за письменного стола.
Он отворил деревянные двери кабинета. На него упали лучи яркого солнца. Ли Чангэн потянулся, чувствуя прилив бодрости.
Этот его бумажный даос выглядел как человек почтенного возраста: с седоватой бородой, худощавый, обладающий обликом бессмертного1.
Перед ним склонился слуга и доложил, что пришло время для совета в царском дворце и повозка уже готова.
— Понял.
Ли Чангэн, заложив руки за спину, вышел из усадьбы и вскоре занял место в своей личной крытой бычьей повозке, которая неспешно покатилась к раскинувшемуся впереди дворцовому комплексу.
По дороге к ней присоединялись другие подобные повозки — это были сановники, спешащие на ежедневный совет.
Если бы Юй-ди узнал об этом, он бы наверняка огорчился: Ли Чангэн занимал эту должность всего полгода, но количество посещённых им собраний у Императора людей уже почти сравнялось с общим числом его явок во дворец Небесного суда.
И это при том, что первые два с половиной года Ли Чангэн и вовсе не входил в число придворных.
Здесь, в самом центре власти государства Шан, царили песни и танцы, и не было видно мирской грязи или убожества.
Однако, окинув окрестности бессмертным чутьём, можно было заметить, что повсюду в государстве Шан знать и простой люд угнетают рабов.
Рабов в Шан было поистине слишком много.
В большинстве случаев рабы были отдельным сословием; они не имели права на имена, не обладали никакими гарантиями и служили основной рабочей силой в системе государства.
Они были игрушками для знати и даже погребальными жертвами. У них не было ни единого шанса подняться по социальной лестнице: даже если раб рождался писаным красавцем, он оставался лишь вещью и не мог получить признания шанцев.
Нравы в государстве Шан были довольно свободными, и многие рабы, напротив, начинали прожигать жизнь в пьяном забытьи2, растрачивая молодость и рано обрывая свой век.
Но благодаря богатым ресурсам Пустоши и бескрайним землям Южного Континента государство Шан едва справлялось с тем, чтобы прокормить это огромное число рабов.
К настоящему времени великое множество рабов стало скрытой угрозой.
Основным их источником были военнопленные, захваченные в годы расширения границ. Шанцы не запрещали рабам вступать в союзы и заводить детей, что привело к неловкой ситуации: число рабов превысило число самих шанцев.
Все эти вопросы…
Ли Чангэн лишь мельком отмечал про себя, не собираясь вмешиваться.
Пусть история развивается своим чередом.
В любом случае он уже множеством способов подтвердил, что эта Пустошь не имеет прямой связи с его родной Голубой планетой.
Когда повозка миновала дворцовые ворота, тряска заметно утихла — на ровном и твердом покрытии не оставалось даже следов от колес.
Вскоре бычья повозка остановилась перед величественным залом. Страж отодвинул занавес, и Ли Чангэн выбрался наружу. С теплой улыбкой на лице он обменялся парой слов с несколькими сановниками, вышедшими из своих повозок почти одновременно с ним.
— У главного управителя бодрый вид.
— А, Линь Цыинь, ваше придворное одеяние тоже выглядит весьма ярко.
— Генерал Ван, когда это вы сменили доспехи? Поистине величественно.
Вскоре вокруг Ли Чангэна собралась группа сановников, которые с шутками и смехом стали подниматься по ступеням дворца.
Оказавшись перед залом, Ли Чангэн приподнял бровь. Окинув взглядом просторное помещение, он извинился перед знакомыми сановниками и направился в один из углов зала.
Там несколько молодых писцов приводили в порядок каменные плитки, черепашьи панцири и бамбуковые планки, готовясь записывать содержание предстоящего совета.
Черепашьи панцири использовались вовсе не для резьбы знаков, их предназначение было несколько сложнее.
Среди писцов были и мужчины, и женщины. Одеты они были в форменные, довольно замысловатые чиновничьи одеяния, и ранги их были не так уж низки.
Один из них, с волевым лицом и достойной осанкой, излучал праведность. На лбу у него виднелся след, напоминающий очертания вертикального глаза.
Даже просто сидя там, он обладал врожденным величием, затмевающим остальных писцов. Сложно было поверить, что его впервые отправили записывать «изречения вана».
Этот человек был весьма уверен в себе, казалось, он не испытывал ни страха, ни трепета перед окружением, а в его натуре чувствовалась некая острота.
Кем еще это мог быть, если не Вэнь Чжуном?
В этот момент Вэнь Чжун тоже заметил идущего к нему сановника, но продолжал сидеть неподвижно, опустив голову и делая вид, что ничего не видит.
Сейчас его успехи уже наверняка превосходили достижения других бессмертных, что в тот день слушали лекцию дяди-наставника Тайбая.
Разве трудно быть чиновником в мире смертных?
Стоило лишь проявить способности и продемонстрировать таланты, которые ценят обычные люди, и вот он уже рядом с Шан-цзюнем.
Пусть его и прислали лишь в качестве сменного летописца, который бывает здесь дважды в месяц.
Но если сравнить с теми немногими учениками третьего поколения учения Чань, что до сих пор бесцельно бродят повсюду, или с Цзиньлин-шицзе, которая сейчас служит служанкой у очага в оборонном лагере города Даинь…
Он, Вэнь Чжун, — самый преуспевающий бессмертный в Даине!
Если дела и дальше пойдут в таком темпе, не пройдет и десяти лет, как он станет титулованным чиновником, через двадцать лет войдет в число придворных сановников, а через тридцать — станет важнейшим министром государства Шан!
Тогда и дело с преодолением бедствия окажется проще простого.
— Кхм!
Чего это сановник кашляет? Наверное, ищет кого-то другого.
Они, пятеро писцов, принадлежали к разным ведомствам. Сам он был чистым административным писцом, две девушки рядом с ним пришли из «ведомства гаданий» — обычные смертные, не владеющие практиками, но утверждающие, что могут общаться с небом, землей и предками.
Довольно смешно.
Еще двое мужчин: один из ведомства главного историографа, другой — того же «корня», что и он сам.
Их главной задачей было…
— Кхм! Кхм-кхм!
Да что этот сановник разкашлялся? Утром за завтраком в горле застряло? И почему он всё еще стоит прямо перед ним?
— Племянник-наставник Вэнь Чжун, неплохо устроился.
Вэнь Чжун вздрогнул и резко вскинул голову, уставившись на сановника в богатых одеждах. Увидев едва уловимую усмешку на его губах и почувствовав ту самую даосскую рифму, которую невозможно забыть, а также услышав этот слегка ироничный мысленный голос, он замер.
— Нас…!
— Вы все, взбодритесь немного, — Ли Чангэн спокойно прервал Вэнь Чжуна, мысленно покачав головой.
Этому ребенку, Вэнь Чжуну, всё еще не хватало зрелости и выдержки.
Кроме Вэнь Чжуна, четверо других писцов поднялись и поклонились Ли Чангэну.
— Господин главный историограф.
Главный!
Вэнь Чжун безмолвно открыл рот, но, получив предостерегающий жест со стороны, тут же вскочил.
Ли Чангэн негромко рассмеялся и наставительно произнес:
— Вижу среди вас новые лица, вот и подошел предупредить: позже ничего не упустите и не перепутайте, и формат записей должен быть единым.
— Слушаюсь! — твердо ответил Вэнь Чжун, хотя уголок его рта слегка дернулся.
Дядя-наставник Тайбай действительно был повсюду.
А когда Ли Чангэн вернулся к остальным сановникам, Вэнь Чжун услышал в стороне негромкие пересуды, от которых у него снова защемило в груди.
Три года. Путь от известного ученого Даиня до одного из Шести министров государства Шан, глубоко ценимого Шан-цзюнем Вэнь Дином.
Неужели такова истинная сила дяди-наставника Тайбая?
В душе Вэнь Чжун горько вздохнул…
Ему, и вправду, еще далеко до этого.
…
Дворец Юйсу, Павильон Летящего Водопада.
Гуанчэнцзы, заложив руки за спину, стоял перед картиной, на которой был изображен вид на город Даинь с высоты птичьего полета.
Он долго молчал, заставляя стоящих позади него даосов среднего и молодого возраста заметно нервничать.
— Сколько лет жизни осталось нынешнему ван Шан?
Когда Гуанчэнцзы внезапно задал этот вопрос, один из даосов средних лет тут же выступил вперед и ответил:
— Судя по его судьбе, примерно шесть лет.
— Шесть лет… Кто следующий Шан-цзюнь? Он уже определен? Есть ли у него братья?
— Следующим Шан-цзюнем, похоже, станет Цзы Сянь, у него двое братьев — Сюй Юй и Би Гань.
Гуанчэнцзы медленно кивнул и снова принялся мерить шагами комнату, в его глазах блеснул огонек.
План созрел.
- xiān fēng dào gǔ (仙风道骨, xiān fēng dào gǔ) — облик бессмертного, буквально: «ветер бессмертных и кости Дао». ↩︎
- zuì shēng mèng sǐ (醉生梦死, zuì shēng mèng sǐ) — прожигать жизнь в пьяном забытьи, буквально: «рождаться в опьянении, умирать в сновидении». ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
