Глава шестьсот пятьдесят девятая. Ветер поднимается в Наньчжоу
— «Огненно-красное солнце только-только вышло из-за гор~»
Напевая этот незабытый, хранящийся в самых глубинах памяти мотив, Ли Чаншоу, заложив руки за спину, неспешно прогуливался среди загонов для духовных зверей; настроение у него явно было превосходным.
Дав однажды наставление Цзы Шоу, он необъяснимым образом даже почувствовал небольшое удовлетворение от проделанной работы.
Вероятно, это было связано с тем, что в его родном мире, на Земле, «Чжоу-ван» был слишком знаменит. Ли Чаншоу невольно поддался странному чувству, будто он сам становится свидетелем того, как творится «история».
Подумав об этом, Ли Чаншоу криво усмехнулся и, продолжая напевать себе под нос, двинулся дальше, наслаждаясь покоем и праздностью.
По характеру Цзы Шоу, казалось, не был жестоким. Самое большее — он был склонен вспылить и переть напролом, а еще в нем жило глубокое «чувство семейного долга»: он хотел привести государство Шан к возрождению.
Почему именно семейного долга?
В понимании Цзы Шоу, Ди И и прочих смертных императоров людей, нынешнее государство было частной собственностью их семьи.
Рассуждать о прогрессивности или отсталости взглядов в отрыве от общей обстановки было бы сущим вздором, но в Цзы Шоу Ли Чаншоу действительно видел нечто, отличавшее его от прежних Шан-цзюнь, таких как Ди И или Ди Дин.
Возможно, именно поэтому Вэнь Чжун, находясь рядом с Цзы Шоу, постепенно «слишком глубоко вошел в роль».
Конечно, сейчас делать подобные выводы было преждевременно.
Нынешнему Цзы Шоу предстоял еще долгий путь, и никто не мог сказать наверняка, каким «бутоном» он расцветет в итоге.
Тем более не стоило забывать о Су Дацзи, которая была подобна инъекции «возбуждающего средства».
Неужели всё действительно пойдет по жесткому сценарию Небесного Дао под названием «Лиса с тысячелетней выдержкой, оборотень с десятитысячелетним стажем», и эта вина неизбежно ляжет на плечи красавицы — пагубной воды1?
Это было бы даже слишком подло.
Впрочем, подобные мысли Ли Чаншоу оставлял при себе, не собираясь произносить их вслух.
Бессмертное сознание, подобно ряби на воде, тихо разошлось во все стороны…
Хм?
Что это с Юцинь?
Она выглядела подавленной: с удрученным видом вышла из игровой комнаты, подобрала юбки, присела на пороге и, прислонившись к дверному косяку, о чем-то глубоко задумалась…
Над головой Ли Чаншоу мысленно возникло несколько вопросительных знаков. Он никогда прежде не видел Юцинь Сюанья в таком состоянии.
Просканировав комнату бессмертным сознанием и увидев, как некое высшее сокровище изначального хаоса внутри заливается смехом, а перед его духовной иллюзией лежат стопки мешочков с сокровищами и футляр с мечом из чешуи огненного линя, Ли Чаншоу на мгновение лишился дара речи.
Зачем этому Колоколу Хаоса духовные камни? Бросать их, чтобы слушать звон?
Совсем испортил атмосферу в игровой комнате!
Поразмыслив, Ли Чаншоу, пока еще не нарушил царившее в комнате веселье, развернулся и ускользнул.
Через несколько дней, выбрав момент, когда в игровой никого не было, он тайком повесил там предостерегающую табличку.
«В состязании есть место любви, а в азартных играх — лишь бездушие».
Борьба с азартными играми в Небесной Канцелярии Великих Первозданных земель начинается с заднего двора дворца Тайбай!
Ли Чаншоу огляделся по сторонам и, удовлетворенно кивнув, направился к своей соломенной хижине.
С каждым шагом он естественным образом продвигался вперед чуть более чем на два чи; но со стороны казалось, что каждый раз, когда он поднимал и опускал ногу, его фигура сама собой перемещалась на сотню чжанов.
Ни вспышек, ни остановок — пространство и время не колебались, словно он уже слился с природой или словно правила ходьбы для него стали именно такими.
Очевидно, что Дао-деяния Чаншоу становились всё более глубокими, и он безвозвратно уходил в некую особую область…
Ли Чаншоу и сам не знал, не сбился ли он с пути, но, получив от Даоцзу метод отсечения Трех Трупов2, он уже не планировал его применять.
Это было бы недостаточно надежно.
Вернувшись в хижину, Ли Чаншоу уселся за свой низкий столик, взял свиток чистого шелка и вывел на нем строчку мелких иероглифов.
«Реестр прославленных чиновников Великой Шан».
В конце концов, он не напрасно провел эти годы в городе Чжаогэ. С этого момента он будет наблюдать за чиновниками из окружения Шан-цзюнь, выбирая тех, кто одарен талантами, искушен в государственных делах, заботится о народе и обладает милосердием.
Раз уж ему поручили вершить Великое Бедствие Освящения Богов, то он должен вести себя как подобает вершителю.
Небесная Канцелярия не станет принимать тех знатных особ, что лишь удачно выбрали сторону и победили, не обладая при этом истинными знаниями и способностями.
Места истинных божеств не должны заполняться кем попало.
— Шисюн~
Снаружи послышался тихий зов Линъэ. Ли Чаншоу с улыбкой отозвался, не переставая писать вступительное слово.
Линъэ, облаченная в светло-зеленое бессмертное платье, грациозно вошла в комнату. В руках она несла чашу с ледяным отваром — ее недавнее кулинарное достижение.
Присев на подушку рядом с Ли Чаншоу, Линъэ любопытно вытянула шею:
— Шисюн, ты что же, хочешь превратить смертных чиновников в чиновников Небесной Канцелярии?
— Великое Бедствие — это единственный подобный шанс.
Ли Чаншоу улыбнулся: — Различие между бессмертными и смертными заключается лишь в наличии бессмертной судьбы и бессмертных корней, но некоторые бессмертные далеко не так умны и расчетливы, как смертные. Небесному Дао неважно, сильны или слабы живые существа: достаточно даровать заслуги и озарение, чтобы смертный вознесся средь бела дня. Почему бы и нет? В Списке Освящения Богов как минимум треть мест должна быть зарезервирована для мудрецов нынешнего рода человеческого. Это необходимый символ того, что Небеса представляют человеческий род, а также слияние удачи Небесной Канцелярии и людей.
Линъэ моргнула, не совсем понимая суть сказанного, и рассмеялась:
— Ой-ой, и не заметила я, как шисюн стал таким зрелым божеством.
Ли Чаншоу строго посмотрел на Линъэ, но та скорчила рожицу и, хихикая, прильнула к нему, обняв за руку. Она намеренно шла на телесный контакт, подавляя внутреннюю стыдливость.
Она активно привыкала к более близким отношениям, и Ли Чаншоу, разумеется, не отвергал этого, а порой и сам проявлял инициативу.
Кто же не полюбит такую послушную, очаровательную и без памяти влюбленную в него младшую сестру-наставницу.
— Кстати, твоя Юцинь-шицзе проиграла все духовные камни?
— Э-э… шисюн, ты видел?
Линъэ виновато отстранилась и прошептала: — В этом и моя вина, не успела вовремя остановить Чжун-дацзе.
— Ха-ха-ха-ха!
В сердцах Ли Чаншоу и Линъэ одновременно раздался взрыв дерзкого хохота.
Ли Чаншоу нахмурился и щелкнул пальцами левой руки. Со стороны озера внезапно донесся чистый колокольный звон, а в душе послышалось короткое «ай-я».
Колокол Хаоса через духовное восприятие яростно взревел:
— Младший, как ты смеешь бить меня!
В этот самый момент в воздухе едва заметно расцвело дыхание Инь-Ян.
Колокол Хаоса, собиравшийся уже принять прежние размеры и явиться для разбирательств, мгновенно сжался. Он снова стал высотой в три цуня и повис на ветке прибрежной ивы, раскачиваясь взад-вперед; в его духовном отклике всё еще чувствовалась капля упрямства.
- Хунъянь хошуй (红颜祸水, hóng yán huò shuǐ) — «красавица — пагубная вода», образное выражение для обозначения женщины, приносящей беду. ↩︎
- Сань-ши (三尸, sān shī) — Три Трупа, в даосизме три злых духа, живущих в теле человека и препятствующих достижению бессмертия. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
