Глава четыреста двадцать вторая. Схема четырех мечей Чжусянь
— Юнь-цзецзе, хочешь вина? Мой шисюн сварил его собственноручно!
— М-м, разве что немного…
— Юнь-цзецзе, попробуй это, мастерство моего шисюна просто невероятно!
— И правда, редкостное лакомство. Прежде я вкушала пищу крайне редко, но в будущем, боюсь, стану делать это чаще, дабы не лишать себя такой услады для рта1.
Что… что произошло?
У окна кухни, что своим великолепием не уступала золотому чертогу, Ли Чангэн, держа в руках железный вок, отклонился назад, с недоумением наблюдая за происходящим вдалеке.
Его бессмертное восприятие не могло обнаружить присутствие Юньсяо, поэтому ему приходилось смотреть обычными глазами.
Все те уловки для сближения и взаимной симпатии, которые он подготовил, оказались совершенно не нужны!
Он сам еще ничего не предпринял, а Юньсяо и Линъэ уже стали так близки?
Судя по чистому взгляду Линъэ и активности ее первозданного духа, с ней не происходило ничего необычного. Более того, зная свою шимэй, Ли Чангэн видел, что сейчас она даже не нервничает так, как раньше. А то, как сладко она звала ее «цзецзе»…
Даже ему, родному шисюну, она никогда не говорила таких сладостных слов!
Вокруг Юньсяо обычно сиял легкий ореол отчужденности, она никогда не сближалась с людьми, и лишь две другие феи, Цюн и Би, могли находиться подле нее.
Но сейчас она и Линъэ сидели бок о бок. Линъэ даже прижала подолом своего платья край одеяния Юньсяо, когда сидела на коленях, но та не только не обратила на это внимания, но и смотрела на Линъэ необычайно нежным взглядом…
Она сделала это! Юньсяо начала действовать!
О Небеса, Юньсяо заплела Линъэ маленькую косичку!
Ли Чангэн словно попал в замкнутый круг недоумения и по спирали погружался в него всё глубже, не в силах выбраться!
Может быть, он что-то неправильно понимал в устройстве Первозданного мира?
Ли Чангэн вытягивал шею, хмурился всё сильнее, а его глаза округлялись всё больше.
Почему он только что проявил «мягкосердечность» и не использовал бумажного даоса «Плывущая рыба»!
Если бы он знал, что так будет, то пересилил бы себя и подслушал, о чем именно они говорили!
Тогда он думал лишь о том, чтобы проявить к ним уважение, и готов был принять и исправить даже самую сложную ситуацию…
Как же они смогли так быстро поладить?
В глазах Ли Чангэна вспыхнул острый блеск…
Здесь кроется подвох, непременно кроется подвох!
— Шуйшэнь, позволь мне, у тебя тут почти всё пригорело! Этот «нефритовый редис в синем атласе» — редчайший ингредиент высшего качества!
Бай-сяньшэн с криком подлетел к нему, перехватил вок и несколько раз ловко подбросил содержимое. Облегченно выдохнув, он начал цокать языком от удивления:
— Сильна, хе, воистину сильна.
Впрочем, маленькая Линъэ из царства Небесного Бессмертного сумела достичь такой гармонии с Юньсяо-сяньцзы, пребывающей в царстве Полусвятого.
Шуйшэнь, есть ли тут какой-то секретный метод?
Быть может, в один прекрасный день и я, бедный даос, поддамся мирским чувствам и отправлюсь налаживать отношения с несколькими феями.
Ли Чангэн скрестил руки на груди. Надетый на нем фартук был одним из немногих напоминаний о прошлой жизни. Он задумчиво произнес:
— Бай-сяньшэн, твои мысли не совсем верны.
В делах сердечных лучше не иметь никаких корыстных целей, иначе они утратят простоту и искренность.
Байцзэ, привычно возражая по привычке старого любителя поспорить, ответил:
— А мне кажется, Шуйшэнь, что твои слова не совсем верны.
Чувства между мужчиной и женщиной берут начало в притяжении Инь и Ян. Если они не приглянулись друг другу с первого взгляда, как может начаться их история?
Я, бедный даос, вращался среди простых смертных из рода людей не один десяток тысяч лет и навидался всякого.
Какой-нибудь молодой гунцзы с изящными манерами и какая-нибудь прелестница с гибким станом — если бы при первой встрече их сердца не затрепетали от обоюдного интереса, как бы они сблизились?
Байцзэ был тем еще спорщиком из предвечных времен.
Ли Чангэн сказал: — Нельзя судить об этом однозначно. У разных существ разные взгляды: кто-то смотрит на внешнее, кто-то на внутреннее, и в обоих случаях нет места для упрека.
Байцзэ с улыбкой спросил: — Тогда ты, Шуйшэнь, глядя на Юньсяо-сяньцзы, на что обращаешь внимание: на внутреннее или на внешнее?
— Почему мне кажется, что Бай-сяньшэн расставляет ловушки?
Ли Чангэн скривил губы и спокойно ответил: — Когда я впервые встретил Юньсяо-сяньцзы, я нашел ее нежной и трогательной.
В Первозданном мире большинство фей наделены великой красотой, и будь дело только в этом, я бы и впрямь оказался лишь распутным искателем цветов персика2.
На самом деле тогда на меня произвело впечатление то, насколько эта нежная фея сильна. Стоило ей лишь сказать «колени!», как Гунмин-лаогэ тут же рухнул на них.
Байцзэ недоверчиво усмехнулся: — Правда?
— Разумеется, — улыбнулся Ли Чангэн. — Я ценю Юньсяо-сяньцзы на три доли за ее решительность в делах, на три доли за точность и суровость ее ударов, и на четыре доли за ее нежность.
Такая женщина — воистину редкое и удивительное создание.
Байцзэ выложил готовое блюдо на тарелку и, прищурившись, усмехнулся: — Зачем же Шуйшэнь не желает признаваться… Ладно, главное, чтобы ты был доволен.
Ли Чангэн покачал головой и произнес: — Я приготовлю еще несколько блюд, прошу Бай-сяньшэна подготовить еще ингредиентов.
А заодно…
Заклинание «Шепот ветра» высшего ранга было задействовано на полную мощь, и ветер донес отчетливые голоса Линъэ и Юньсяо!
Однако к удивлению Ли Чангэна, они не проронили ни слова о делах, связанных с долголетием, а обсуждали методы совершенствования.
Хотя это называлось обсуждением, на деле Юньсяо наставляла Линъэ в практике…
Из-за этого Ли Чангэн стал еще более настороженным.
Спустя некоторое время Ли Чангэн и Байцзэ, неся по два изысканных блюда каждый, подлетели к пруду. Расставив тарелки и приборы, Ли Чангэн только хотел заговорить, как Байцзэ поднялся и произнес:
— Ну, господин и слуга — это разные вещи. Я лишь приносящий удачу зверь из учения Жэньцзяо, запряженный в колесницу, да еще и повар в придачу, так что пойду прилягу в сторонке.
Сказав это, Байцзэ собрался было ускользнуть и остаться в стороне, но безжалостная тяжелая рука легла ему на плечо.
Ли Чангэн серьезно произнес: — Хоть сегодня здесь и нет посторонних, если кто-то пройдет мимо и увидит такое, решат, что наше учение Жэньцзяо притесняет священных зверей.
Уголок рта Байцзэ дернулся, козлиная бородка задрожала: — Шуйшэнь, как будто ты мало притеснял…
— Прошу Бай-сяньшэна также присесть за стол.
Раздался мягкий голос Юньсяо: — Раз уж я пришла сегодня навестить вас, у меня тоже есть пара слов, которые я хотела бы наказать Бай-сяньшэну.
Байцзэ внезапно вздрогнул, его сердце Дао без причины напряглось. Сначала он встал, а затем чинно опустился на колени, выпрямив спину. Улыбаясь и щурясь, он склонил голову и произнес:
— Прошу Юньсяо-сяньцзы давать указания.
— Бай-сяньшэн, ты преувеличиваешь. Ты — мудрец из предвечных времен, искусный в стратегии, к чему говорить об «указаниях»?
Юньсяо посмотрела на Ли Чангэна с нежностью в глазах. Увидев, как тот с улыбкой подмигнул ей, она снова обратилась к Байцзэ.
— Я знаю, что Бай-сяньшэн пришел под крыло учения Жэньцзяо с собственными целями, но прошу помнить: Шуйшэнь связан не только с учением Жэньцзяо, он помогает всем трем учениям Дао.
— Фея может быть спокойна, — склонил голову Байцзэ. — Впредь я буду изо всех сил помогать Шуйшэню, не допуская иных помыслов!
Юньсяо снова подмигнула Ли Чангэну и продолжила негромко беседовать с Линъэ.
Байцзэ в глубине души облегченно вздохнул. Его левая рука дрожала, а шею словно заклинило — потребовалось несколько попыток, чтобы повернуть голову к Ли Чангэну. Он только хотел заговорить, как дуновение легкого ветерка дало ему почувствовать, что вся спина пропиталась холодным потом.
Ли Чангэн невольно нахмурился про себя…
Почему все без исключения испытывают такое давление, находясь перед Юньсяо-сяньцзы? И всё-таки, о чем именно эти двое говорили?
С этими двумя огромными вопросами в голове Ли Чангэн вклинился в беседу Юньсяо и Линъэ, демонстрируя запас знаний, который он никогда прежде не выставлял напоказ, и красноречиво рассуждая о разном.
Они говорили обо всём: от сочетания цветов в одежде до различных причесок, а затем перешли к связи между Дао и характером…
Ли Чангэн очень мягко перехватил инициативу в разговоре, так чтобы ни Линъэ, ни Юньсяо не чувствовали себя неловко или обделенными вниманием.
Но, к сожалению, сколько бы Ли Чангэн ни задавал наводящих вопросов, ему так и не удалось выведать ни капли полезной информации. Недоумение в его душе разрослось до размеров черной дыры…
Так продолжалось до самого заката. Когда сгустились сумерки, Юньсяо вспомнила, что ей не стоит задерживаться дольше, и попрощалась.
Ли Чангэн только встал, чтобы проводить ее до ворот ордена, как Линъэ вдруг напутствовала его:
— Шисюн, даже если воспользуешься воплощением, не забудь проводить Юнь-цзецзе до самого острова Саньсяньдао.
Ли Чангэн с улыбкой согласился. Не используя воплощений, он на облаке проводил «Цяо-гунцзы» за пределы ордена Дусяньмэнь.
Отлетев от ворот ордена на несколько тысяч ли, Юньсяо остановила облако и повернулась к Ли Чангэну. Казалось, тысячи слов были написаны в ее нынешнем взгляде.
— Тебе вовсе не обязательно провожать меня так далеко, иначе я сама начну за тебя беспокоиться.
***
Ли Чаншоу кашлянул и прямо спросил:
— Хотя спрашивать об этом не совсем учтиво, но я действительно в недоумении: о чём ты говорила с Линъэ?
— Ты позже сам сможешь расспросить об этом Линъэ, так что я не стану ничего объяснять.
Взгляд Юньсяо стал задумчивым. Она склонила голову, смиренно опустив глаза, и тихо произнесла:
— Впредь… если тебе что-то от меня понадобится, просто скажи об этом прямо, не стоит слишком утруждать себя. Если ты даже мне не можешь доверять, то к чему нам подобное общение?
Ли Чаншоу нахмурился и спросил:
— Тебе удалось что-то предсказать?
- Коу-фу (口福, kǒufú) — буквально «счастье для рта», удача в возможности отведать изысканные блюда. ↩︎
- Тао-хуа (桃花, táohuā) — буквально «цветы персика», метафора для удачи в любви или амурных дел. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
