Вэй-лаотайтай едва не забыла об этом; слова внучки показались ей разумными, и она больше не торопила её.
На следующий день армия вернулась в столицу. Вэй Жао осталась дома, чтобы составить компанию лаотайтай за беседой, а Го-ши и Вэй Чань ушли со двора.
В пригороде столицы тетя Вэй Жао, Ван-ши, вместе с сестрами Чжоу Хуэйчжэнь и Чжоу Хуэйчжу тоже приехала в повозке к краю тракта, по которому должно было пройти войско. Лю-момо, как и прежде, сопровождала их. В её задачу входило следить, чтобы Ван-ши и Чжоу Хуэйчжэнь не вздумали покидать повозку: поглазеть на суматоху сквозь занавески дозволялось, но выставлять себя на всеобщее обозрение1 было строго-настрого запрещено.
В повозке было два окна, но, к сожалению, лишь одно выходило на тракт. Чжоу Хуэйчжэнь, надев вуаль, заранее заняла лучшее место и во все глаза смотрела в ту сторону, где вдали показалось войско. Скудный зимний свет едва грел, но там, где маршировали воины, казалось, сияли тысячи лучей — особенно в первых рядах, где ехали лучшие из лучших.
Чжоу Хуэйчжэнь лишь досадовала, что бабушка слишком строга: если бы она позволила ей выйти к дороге, то девушка со своей красотой непременно привлекла бы внимание кого-нибудь из них.
Семьи военных офицеров наверняка не так дорожили репутацией и правилами, как гражданские чиновники. Если уж Хань Ляо, наследник титула хоу Ситина, обратил на неё внимание, то и другие, пусть и чином пониже, могли бы — лишь бы человек был перспективным и пригожим лицом, тогда Чжоу Хуэйчжэнь согласилась бы выйти замуж.
Наконец армия приблизилась. Впереди ехали двое военачальников лет сорока; Чжоу Хуэйчжэнь лишь скользнула по ним взглядом и принялась высматривать тех, кто следовал за ними. Увидев одного из всадников, она глубоко вдохнула и прижала руку к груди.
Два молодых генерала в серебряных доспехах ехали по обе стороны. Тот, что был слева, ближе к ней, оказался тем самым божественным гунцзы, которого она случайно встретила на горе Юньу.
— Ой, какой красивый генерал! — Чжоу Хуэйчжу высунула голову с другой стороны окна и замерла в восхищении. Она тоже любила смотреть на прекрасных гунцзы, но не теряла голову так, как сестра, поэтому быстро заметила нечто странное: — Только лицо у него неважное, бледное-бледное.
— Может, это потому, что воин рядом с ним слишком смуглый, вот он таким и кажется, — с интересом предположила Ван-ши, глядя в щель между головами дочерей.
Лю-момо вытянула шею, но, увы, окно было полностью заблокировано этой троицей, и ей оставалось созерцать лишь три затылка с густыми черными волосами.
Тем временем на тракте Ци Чжункай снова посмотрел на Лу Чжо. Он находился совсем рядом и отчетливо видел, как капля пота скатилась по бледному, но красивому лицу друга.
Ци Чжункай крепче сжал поводья.
В ту ночь, когда их ночная вылазка провалилась, Ци Чжункай получил два ранения обычными стрелами — в плечо и в бедро. На поле боя подобные раны считались пустяковыми: смазал лекарством, перевязал, и через несколько дней всё в порядке.
Лу Чжо пришлось куда хуже. Благодаря острому слуху он уклонился от стрел с волчьим зубом, но одна обычная стрела попала ему прямо в область сердца со стороны спины. Если бы не удача — наконечник прошел чуть в стороне, — то Лу Чжо расстался бы с жизнью в ту же ночь.
Когда военный лекарь вытаскивал стрелу, Ци Чжункай не смел на это смотреть, он лишь не отрывал взгляда от лица Лу Чжо. Этот парень был невероятно стоек: кроме того, что он нахмурился, он не издал ни единого стона.
Ранение было тяжелым и требовало полного покоя, однако провал их вылазки лишь подстегнул боевой дух тяжелой конницы Удэ. Обстановка на фронте снова накалилась, не давая Лу Чжо возможности спокойно восстанавливаться. Он и сам не мог сидеть сложа руки: проведя десять дней в постели по приказу Ин-гогуна, Лу Чжо больше не выдержал и вернулся в строй.
Рана Лу Чжо не успевала затянуться, как снова открывалась; он давал ей немного зажить и, едва начав двигаться, тут же снова бросался в бой. После нескольких таких кругов война была выиграна, но лицо Лу Чжо становилось всё бледнее и бледнее.
По пути в столицу Лу Чжо всё время ехал в повозке, но теперь, перед въездом в город, почтенный шицзы Ин-гогуна и помощник командующего армии Шэньу, вопреки уговорам, сел в седло. Он не желал показывать народу свою слабость.
— Если не можешь держаться, не неволь себя, иначе грохнешься с лошади на глазах у всех — будет еще позорнее, — сквозь зубы проговорил Ци Чжункай. Хоть Лу Чжо и сидел прямо, Ци Чжункай знал: если бы он легонько его толкнул, то Лу Чжо свалился бы на землю.
Лу Чжо лишь слегка дернул уголком губ в ответ.
Лу Чжо знал предел своих сил: доберется до дома, отдохнет несколько дней и поправится.
Полгода назад он отправился на войну верхом и теперь, возвращаясь с триумфом, тоже должен был въехать в город на коне, чтобы не посрамить доброе имя армии Шэньу и величие клана Лу.
Ехавший впереди Ин-гогун слегка повернул голову, но, зная нрав своего старшего внука, не стал его отговаривать.
Под дробный стук копыт дисциплинированное войско вступило в городские ворота.
Народ теснился по обе стороны улиц, приветствуя воинов. Ци Чжункай сохранял суровый вид, то и дело поглядывая на Лу Чжо, но тот лишь мягко улыбался — если не считать бледности, он выглядел как обычно.
Ци Чжункай намеренно попытался отвлечь его:
— Интересно, не прячется ли Се Лю-гунян в какой-нибудь чайной или трактире, чтобы тайком на тебя взглянуть?
За разговорами друг мог бы хоть ненадолго позабыть о боли.
Лу Чжо лишь слабо улыбнулся.
— Хотя вряд ли она пришла, — сам себе ответил Ци Чжункай, — у сестер семьи Се на такое смелости не хватит. Впрочем, спешить некуда, через полмесяца свадьба, тогда она на тебя вдоволь насмотрится в брачную ночь.
Сказав это, Ци Чжункай хохотнул.
Его отец, Пинси-хоу, обернулся и гневно сверкнул глазами. Подшучивать над Лу Чжо — дело одно, но как сын смеет обсуждать Се Лю-гунян?
Получив внезапный нагоняй от родителя, Ци Чжункай наконец умолк.
Перед императорским городом, когда настало время идти во дворец на прием к Хуаншану, Ци Чжункай первым спрыгнул с коня и поддержал Лу Чжо.
Лу Чжо, вопреки обыкновению, не стал ворчать, что тот лезет не в свое дело.
— Ты как, держишься? Если нет, возвращайся пораньше, здесь всё равно нет зевак, — вполголоса спросил Ци Чжункай.
— Всё в порядке, — с улыбкой ответил Лу Чжо.
Он сдержал слово: Лу Чжо действительно выстоял весь прием у государя. И только когда он вернулся в дом Ин-гогуна и вслед за Ин-гогуном переступил порог родного дома, перед глазами у него внезапно потемнело, и он лишился чувств.
Слова автора:
Второй господин Ци: — Ты как, в порядке?
Шицзы Лу: — Угу.
Второй господин Ци: — Всё еще в порядке?
Второй господин Ци: — В порядке?
Шицзы Лу: — …
- Выставлять себя на всеобщее обозрение (抛头露面, pāotóu lùmiàn) — фразеологизм, означающий появление женщины в общественном месте, что в традиционном Китае считалось непристойным. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
