Портреты занимали все стены. На одном женщина кокетничала, на другом хмурилась, где-то сидела, где-то стояла… Вглядываясь в эти лица одно за другим, Каннин почудилось, будто покойная государыня действительно стоит прямо перед ними — живая.
Когда вошел отец-император, Каннин как раз рассматривала лежащие на письменном столе буддийские сутры. Она даже не успела задуматься, откуда они здесь взялись, как двое евнухов бесцеремонно схватили её под руки и поволокли вон.
Это был второй раз за шесть лет, когда Каннин видела отца в столь неописуемой ярости.
Ей присудили тридцать ударов тяжелыми бамбуковыми палками. Боль была такой нестерпимой, что девочке казалось, будто она умирает. Обливаясь слезами, она умоляла отца о прощении, повторяя, что кругом виновата.
Едва матушка забрала её в свои покои, Каннин лишилась чувств. Очнувшись на следующий день, она узнала, что Чжан Чэнханю досталось пятьдесят ударов, после чего отец велел выдворить его из дворца.
Слезы хлынули из глаз Каннин с новой силой. Она в панике спрашивала матушку, что же им теперь делать, но та лишь бессильно качала головой.
Покойная императрица была единственной «запретной чешуёй»1 отца-императора. Тут никто не мог помочь.
Тогда Каннин спросила матушку о другом: почему на письменном столе во дворце Фэнци лежала свежая каллиграфическая надпись, выведенная изящным почерком «цзанхуа сяокай»2: «Слово благородного мужа не вернуть и четверке коней»?
Ответа она так и не получила.
Тогда она спросила:
— Матушка, а младший брат вернется?
Матушка с грустной улыбкой погладила её по голове:
— Конечно вернется.
И Каннин осталась во дворце послушно ждать.
Когда наступил день рождения Чжан Чэнханя, она тайком приготовила миску лапши долголетия и съела её в полном одиночестве, спрятавшись в своей комнате.
Когда во дворце выпадал снег, по ночам зажигали красные фонари, и снег под их светом искрился и сиял — это было неописуемо красиво.
Снегопады случались сильные, за одну ночь наметало выше щиколотки. Раньше, когда Каннин одолевала скука, она звала Чжан Чэнханя посмотреть, как евнухи расчищают дорожки.
Сегодня же она осталась совсем одна.
Услышав за спиной шаги, Каннин радостно обернулась:
— Младший брат!
Но неподалеку стоял незнакомый юноша в одеяниях цвета индиго. Лик его был чист, точно яшма, а сам он держался с изысканным благородством.
В то мгновение Каннин показалось, будто весь её мир озарился ярким светом. Словно посреди бескрайнего поля распустился дивный, ослепительный цветок, затмив своей красотой всё и вся вокруг.
Она отчетливо слышала, как бешено заколотилось её собственное сердце.
— Ваш подданный Чжу Жун приветствует Её Высочество гунчжу.
— Вс… встань, — Каннин вдохнула холодный воздух и закашлялась, махая рукой, чтобы он поднялся. — Это ведь внутренние покои дворца, как ты сюда попал?
— Ответствую Её Высочеству: ваш подданный впервые во дворце и сам не понял, как сбился с пути.
— Эй, ты, проводи господина во дворец Дачжэн, — Каннин небрежно указала на подвернувшегося евнуха и повернулась, чтобы уйти. Но сделав пару шагов, попятилась назад. — Погляжу я, ты тепло одет. Отдай-ка мне свою грелку для рук, а то я совсем замерзла.
— …Слушаюсь, — Чжу Жун на мгновение опешил, но послушно протянул ей грелку.
«Ох, а руки-то у него какие ледяные!» — подумала она, случайно коснувшись его пальцев.
Вернувшись в свои покои, она тут же пересказала всё матушке. Благородная супруга Шу-гуйфэй хохотала до упаду. Она поведала, что Чжу Жун с самых малых лет страдал топографической слепотой: умудрялся заблудиться даже в собственном саду. Лекари поговаривали, будто у него «какой-то недуг в голове».
— Если он глуповат, как же он тогда стал чиновником? — удивилась Каннин.
Матушка легонько щелкнула её по лбу:
— Изъян его ума кроется лишь в неумении находить дорогу. В остальном же старший законный сын семьи Чжу — настоящий гений. В три года он слагал стихи, в пять — писал трактаты, в одиннадцать — потряс Поднебесную своим планом государственного устройства. В четырнадцать лет Его Величество отправил его на юг, усмирять разливы Янцзы. Прошло два года, и на днях пришла весть, что наводнения в Цзяннани наконец побеждены. Должно быть, он вернулся, чтобы держать ответ перед государем.
Каннин слушала, затаив дыхание и преисполнившись благоговейного восторга. На следующий день, когда она отправилась во дворец Цяньмин выразить почтение отцу и снова встретила там Чжу Жуна, ей показалось, будто тот буквально светится изнутри.
Законнив с приветствиями, Каннин упрямо осталась караулить у входа. Они с евнухом Цюань долго и безмолвно играли в гляделки, пока из дверей наконец не показалась долгожданная фигура Чжу Жуна.
— Ваше Высочество гунчжу? — удивился он.
— Матушка учила меня: за каплю благодеяния нужно платить бьющим ключом источником. Вчера ты одолжил мне свою грелку, так что сегодня принцесса лично проводит тебя до ворот.
— Не стоит утруждать Ваше Высочество. Ань-гунгун с радостью выведет меня.
— Да что он понимает в дворцовых переходах! — тут же выпалила Каннин, заметив его отказ, и грозно обвела взглядом стоящих рядом слуг. — Они тут вообще ничего не знают!
Чжу Жун беспомощно улыбнулся и склонил голову:
— В таком случае, премного благодарен Вашему Высочеству.
Каннин впервые в жизни подумала, что императорский дворец до смешного мал: не успела она оглянуться, как они уже подошли к главным воротам.
— А ведь я сама ни разу не была за пределами этих стен, — уныло протянула Каннин, видя, что Чжу Жун собирается уходить. Она незаметно ущипнула себя за бедро, выдавив парочку фальшивых слезинок. — Даже не представляю, каков он — этот мир снаружи…
Чжу Жун остановился, задумчиво посмотрел на гунчжу и с сочувствием произнес:
— Что ж, это действительно досадно.
После чего развернулся и преспокойно зашагал прочь.
???
— Эй, Чжу Жун! — закричала она ему вдогонку. — Я проводила тебя до самых ворот! В знак благодарности ты просто обязан найти способ и вывезти меня погулять за город! Моя матушка всегда твердит: за каплю благодеяния платят бьющим ключом источником!
Дождавшись, пока силуэт юноши скроется из виду, Каннин подобрала полы платья и припустила обратно. Придворные слуги даже опомниться не успели, как она во весь дух добежала до павильона Линлун. Запыхавшись и едва переводя дыхание, она ворвалась к матери.
— Матушка, матушка! Молодой господин Чжу нежен как яшма, гениален не по годам, скромен, учтив и необычайно хорош собой! Достоин ли он стать фума3? Ну же, скажи, достоин?
— Охохо, неужто наша крошка Нин-эр положила глаз на мальчишку из семьи Чжу? — Шу-гуйфэй с улыбкой приподняла бровь, глядя на пролитую дочерью тушь.
— Он невероятно красив! И голос у него чудесный, и характер кроткий, он идеален во всем!
— Но для начала тебе нужно выяснить, мила ли ты ему в ответ.
- Запретная чешуя (逆鳞 / nìlín) – в китайской культуре метафора, означающая глубоко личную, неприкосновенную тему или слабость человека, затронув которую, можно вызвать его смертельный гнев. Происходит из древней притчи о том, что у дракона под горлом растет одна чешуйка в обратном направлении, и если человек коснется её, дракон непременно убьет его.
↩︎ - Цзанхуа сяокай (簪花小楷 / zānhuā xiǎokǎi) – стиль каллиграфии «малый устав, украшенный шпильками для волос». Традиционный изящный, тонкий и аккуратный стиль написания иероглифов, который исторически считался классическим «женским» почерком благородных дам.
↩︎ - Фума (驸马 / fùmǎ) — официальный титул зятя императора, мужа гунчжу – императорской принцессы.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
