У Чжао Ши нервно задёргалась бровь, вслед за режущей болью в глазах отозвалась боль в голове. Он предпочёл бы обманывать себя и других.
Терпение его окончательно истощилось, и он бесстрастно произнёс:
— Вышвырните её!
Хунлин уже набралась опыта и понимала, что пока она послушно прячется за спиной Минчжу, с ней ничего не случится.
Вцепившись в рукав Минчжу, она притворилась крайне напуганной и затараторила:
— Чжу-Чжу, ты должна меня спасти! Он в прошлый раз хотел меня убить!
Минчжу сжала её руку, а затем подняла лицо к Чжао Ши и сказала:
— Ты не тронешь её.
Тонкие губы Чжао Ши сомкнулись в бледную прямую линию, брови глубоко сошлись на переносице. Он ледяным взглядом посмотрел на ту, что пряталась за спиной девушки, но ничего не сказал.
Хунлин, как и желала, осталась в доме. Каждый день она нашёптывала на ухо Минчжу: «беги, беги, беги», но позже призадумалась. Чжао Ши ведь не просто так занимает место тайцзы, и снова сбежать из-под его надзора будет труднее, чем подняться на небеса.
Поэтому она предложила Минчжу другую блестящую идею:
— Мужчины могут иметь по три жёны и четыре наложницы, и ты тоже можешь втайне завести себе нескольких любовников и надеть на него зелёную шляпу (выставить его рогоносцем). Но если уж искать, то нужно найти влиятельного, властного и умного мужчину, чтобы каждую ночь нашёптывать ему в подушку, подбивая на мятеж, чтобы он сверг Чжао Ши с места тайцзы!
Хунлин искренне верила, что придумала отличный план. Будь она так же красива, как Минчжу, давно бы уже крутила множеством мужчин, заставляя их сражаться друг с другом не на жизнь, а на смерть.
Минчжу, выслушав это, лишь рассмеялась:
— Я ценю твою доброту.
Хунлин возразила:
— Чжу-Чжу, я не шучу с тобой.
Минчжу погладила её по голове и улыбнулась:
— Я знаю.
Хунлин долго всматривалась в её лицо и, серьёзно поразмыслив, пришла к выводу, что Минчжу всё же слишком дорожит своим лицом. В отличие от неё самой, у Минчжу были и стыд, и моральные границы.
Заставить Минчжу вести себя так, будто её натура переменчива, как вода, и легка, как цветы ивы*, и впрямь казалось делом затруднительным.
*Натура переменчива, как вода, и легка, как цветы ивы (水性杨花, shuǐ xìng yáng huā) — о легкомысленной, распутной женщине.
Внезапно Хунлин выудила из кармана купленный ранее яд и открыто поставила флакон на стол:
— Или, может, ты отравишь его, и тогда мы сбежим?
Договорив, она сама же сочла это предложение не слишком удачным.
— Тогда нас до конца жизни будут разыскивать, это тоже невыгодно.
Минчжу опустила глаза и отрешённо смотрела на флакон с лекарством.
От раздумий у Хунлин разболелась голова. Она сбросила расшитые туфли, пару раз перевернулась на мягкой кушетке и накрыла лицо шерстяным одеялом.
— Как же бесит! Что ни делай, всё не так.
Она резко откинула одеяло и серьёзно произнесла:
— Чжу-Чжу, всё-таки выгоднее всего тайно содержать на стороне парочку молодых привлекательных мужчин.
Тратить деньги тайцзы и спать с другими мужчинами.
Минчжу молча слушала её болтовню. Опасаясь, что от долгих разговоров у подруги заболит горло, она участливо налила ей чашку тёплой воды, чтобы та утолила жажду.
Хунлин села и выпила две чашки, как вдруг её будто током ударило. Она широко округлила глаза и осторожно спросила:
— Чжу-Чжу, ты в сердце всё ещё хранишь Вэй-дажэня?
Ресницы Минчжу мелко дрогнули, пальцы непроизвольно сжались. Спустя долгое время она тихо спросила:
— С ним всё хорошо?
Хунлин помедлила мгновение и ответила:
— Вэй-дажэня уже выпустили из тюрьмы.
Минчжу с облегчением выдохнула:
— Жив, и слава богу.
Тогда он был так тяжело болен, его подвергали пыткам, на его теле было столько ран. Когда она виделась с ним, её сердце разрывалось от боли. Она действительно боялась, что он не выдержит и умрёт в тюремной камере.
Хунлин колебалась, не зная, стоит ли говорить остальное, но она была не из тех, кто может держать язык за зубами. Потерпев немного, она всё же выдала:
— Однако когда я плыла на лодке из Янчжоу в Цзинчэн, Вэй-дажэнь, кажется, всё ещё оправлялся от болезни. Он обошёл нескольких лекарей, но никто не смог полностью его исцелить.
Глаза Минчжу увлажнились.
— Главное, что он жив.
Хунлин чувствовала, что Минчжу всё ещё любит Вэй-дажэня, иначе тогда она не позволила бы ему обнимать и целовать себя.
Между ними оставалась лишь тонкая преграда, как бумажная ширма на окне. Они были парой, созданной самими небесами, друзья детства, и то, что случилось, было поистине прискорбно.
Минчжу и сама не знала, почему ей хочется плакать. Стоило упомянуть Вэй Чиюя, как ей становилось невыносимо грустно, и слёзы непроизвольно, одна за другой, покатились по щекам.
Она была словно цветок груши под дождём (облик плачущей красавицы).
Хунлин больше всего боялась её слёз. Она в суматохе вытащила платок, вытирая ей лицо, и сбивчиво утешала:
— Ты не расстраивайся так сильно, а вдруг… вдруг вы в будущем ещё сможете…
Хунлин не смогла договорить. Она лишь молча вздохнула и спросила:
— Чжу-Чжу, ты правда ни капли не любишь тайцзы?
Хотя она и сама ненавидела тайцзы, ей приходилось признать, что Его Высочество красивее всех мужчин, которых она видела. Изящные черты лица, высокая переносица, красивая форма губ. Даже когда он хмурился и принимал ледяное выражение лица, он оставался очень привлекательным мужчиной.
Кончик носа Минчжу покраснел, и она едва слышно выдохнула:
— Да.
Хунлин протяжно охнула и снова спросила:
— Находиться рядом с тем, кого не любишь, — это и вправду так мучительно?
— Да.
Чувства людей переменчивы. Малейшая деталь, случайный шаг и то, что в сердце, меняется следом.
Чжао Ши стоял у дверей, не двигаясь с места. Он спокойно выслушал их разговор, лицо его оставалось безмятежным, а в глазах не отразилось никаких перемен.
Эти ответы были именно такими, как он и ожидал.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Ну прям таки мучение для всех, что за жизнь