Ло Вэй зевнула и небрежно промолвила:
— Я и сама вчера все закончила, иначе разве нашлось бы у меня время для встречи с вами? Уже поздно. Если вспомнить, прежде нам вечно приходилось подстраиваться под час твоего ухода из дворца, и мы видели лишь закат, но нам так и не довелось вместе полюбоваться луной.
Сун Лин поднялся с тахты и собственноручно поправил на ней одежду:
— В таком случае, пойдем и посмотрим.
Ло Вэй кивнула и, взяв яшмовый пояс, принялась опоясывать его. Пока она возилась, слегка облизала губы и сказала:
— Нынешним извинением я весьма довольна. Если в следующий раз все повторится, то ты так легко не отделаешься.
Она застегнула пояс и разгладила складки на подоле его платья, но, заметив, что он лишь с улыбкой глядит на нее и молчит, невольно спросила:
— Чему ты улыбаешься?
Сун Лин притворно изумился:
— Оказывается… это и впрямь было моим извинением.
Судя по его тону, он был совсем не прочь ошибиться еще несколько раз.
Он просто собрал волосы в пучок, Ло Вэй же не стала использовать шпильки и так и вышла с ним из зала, позволив длинным волосам рассыпаться по плечам.
С террасы Гаоян было удобнее всего любоваться луной. Серебристое сияние заливало все вокруг, и в тишине слышался лишь шелест листьев в густой роще.
Необычайно безмолвная ночь.
Ло Вэй повязала белую ленту, которой он завязывал глаза, обратно ему на запястье. Сун Лин подождал, пока она закончит, и вдруг указал на свои плечи:
— Иди сюда.
Ло Вэй огляделась по сторонам и, убедившись, что стражи нет, обхватила его за шею, позволяя ему подсадить себя на спину.
Сун Лин нес ее, шагая навстречу луне, и предавался воспоминаниям:
— Ты помнишь, когда мы впервые спускались с горы от храма Цзюхуа, было уже очень поздно? Я нес тебя по горной тропе, в тот день дул сильный ветер, а стража держалась поодаль. Твои волосы тоже не были убраны, и ты, прижавшись к моей щеке, спросила…
Прежде чем он договорил, Ло Вэй прильнула к нему и тихо прошептала:
— Тайцзы-гэгэ, а в этих горах водятся призраки?
Сказав это, она сама рассмеялась:
— А ты в ответ совершенно серьезно заявил мне, что раз я не убрала волосы и они так высоко развеваются, то даже если призраки и существуют, я выгляжу куда могущественнее их и непременно распугаю всех до единого… Поначалу мне и впрямь было немного страшно, но, услышав это, я совсем перестала бояться и всю дорогу с воодушевлением обсуждала с тобой, как ловить призраков. К слову сказать, с тех пор я больше никогда не испытывала страха.
Сун Лин поднял голову к небу:
— В те времена… было так хорошо. Казалось, каждая ночь будет такой же безмятежной, как нынешняя.
Ло Вэй произнесла:
— А помнишь, в Сюйчжоу ты обещал мне, что настанет день, когда мы увидим, как море чистое и река спокойная1. Когда наступят времена процветания, не нужно будет томиться в заточении за красными стенами. Я вернусь в Сюйчжоу, заведу пару снежных гусей, пару белых цапель или даже журавлей и буду каждый день смотреть, как они описывают круг над Западной горой, прежде чем нехотя вернуться обратно.
Сун Лин ответил:
— Да, когда-нибудь… разве мы не идем сейчас по пути к тому самому дню?
Ло Вэй, прищурившись, улыбнулась и, сидя у него на спине, запела «Маньтинфан».
Закончив петь, она на мгновение задумалась и добавила:
— Вспомнила, разве мы не сочиняли вместе стихи на мелодию «Гаоян-тай»? Давай положим их на музыку. Я написала: «Белый журавль улетел, все перила исхлопаны», а ты ответил: «Старые радости и новые обиды, как же с ними совладать»…
Сун Лин немного смущенно покраснел и тут же перебил ее:
— Довольно, не нужно продолжать.
Однако Ло Вэй продолжала декламировать:
— «…Одинокая душа не смеет тосковать по прежнему возлюбленному, в зеркале с узором водяного ореха государь осунулся».
Она наклонилась к нему и с напускной нежностью произнесла:
— Это считается твоим извинением лишь потому, что у меня хорошее настроение. Если впредь ты снова не будешь разбирать дня и ночи, и я увижу, что «государь осунулся», одним платком дело уже не решится.
Сун Лин поспешно согласился, торжественно пообещав:
— Клянусь, после сегодняшнего дня я больше не буду возвращаться поздно.
Ло Вэй удовлетворенно кивнула.
— Но письма продолжать писать можно, — ее голос стал совсем тихим, едва касаясь его уха. — Ты уже давно не писал мне писем.
В восьмой год эры Сюаньнин, после праздника Фонарей, выдалась одна из тех поздних зимних ночей, когда мороз крепчал, а иней ложился густым слоем. Ло Вэй ночевала одна в зале Цюнхуа. Посреди ночи сон не шел к ней, и вдруг за пологом кровати послышались чьи-то приглушенные голоса.
Накинув плотный плащ, она отодвинула полог и встала. Чао Лань отворила дверь и, увидев, что государыня не спит, протянула ей вещь:
— Няннян, это прислал Его Величество.
Ло Вэй вздрогнула и поспешно приняла подношение, обнаружив, что это была целая пачка писем.
С тех пор как в конце лета он отправился в личный поход на юго-запад, война затянулась, да и в государственных делах было много хлопот. Ло Вэй порывалась написать ему несколько писем, но, закончив их, так и не решилась отправить.
Она вскрыла сургучную печать и уловила едва заметный запах крови, исходивший от бумаги.
Этот запах смешивался с душным зноем юго-запада и ржавчиной холодного железа. Нетрудно было представить, через какие опасности пришлось пройти этим письмам, прежде чем они оказались в ее руках.
Ло Вэй на мгновение отвлеклась, и листы выскользнули из конверта, рассыпавшись по столу.
Она с некоторым удивлением собирала их один за другим и вдруг поняла, что помыслы Сун Линя были удивительно схожи с ее собственными. С самого начала похода, каждые три-четыре дня, он неизменно писал ей письмо. То ли он боялся долгого пути, то ли не хотел тревожить ее мысли, но письма эти копились толстой пачкой, и он решился отправить их только после победы.
«Посреди ночного марша в шатре веет прохладой, вспоминаю твои прежние речи и пишу это письмо, но страшусь, что горы и реки далеки, а жизнь в походах изменчива, и я не получу ответа. Утром и вечером, мысли только о тебе2».
«Пятнадцатого дня седьмого месяца, в праздник Юань, в южных краях совершают множество обрядов поминовения. Луна полна, воины запевают песни, призывая души павших, и скорбят о них».
«В прекрасную ночь праздника Середины Осени дошли вести, что в этом году во дворцах нет пиршеств. Гляжу вдаль и в разных концах света в это самое время мы видим одну луну. На пути в лагерь встретил пышное цветение лагерстремии, и на сердце стало радостно. Видя эти цветы, вспоминаю тебя, моя Цин-цин».
Он неустанно писал о всяких мелочах. На нескольких листах почерк был неровным и косым — должно быть, из-за ранения в руку. Возможно, не желая, чтобы она это заметила, он густо зачеркнул несколько кривых строк.
Если бы не один листок, затесавшийся среди прочих, она, пожалуй, так ничего и не обнаружила бы.
При свете лампы Ло Вэй внимательно читала его письма, думая о том, что под «прежними речами», вероятно, подразумевалась та случайная жалоба: «Ты уже давно не писал мне писем», оброненная ею во время праздного времяпрепровождения на террасе Гаоян.
Они с самого детства были неразлучны, и им редко доводилось оказываться в тысячах ли друг от друга, поэтому писем было немного. Лишь в те несколько лет, когда они открыли друг другу сердца, но она еще не вошла во Внутренний дворец Лин-тайцзы, они часто обменивались любовными посланиями.
Те письма все еще хранились под ее ларцом для украшений. Если вспомнить, прошло уже очень, очень много времени.
Вскоре Ло Вэй дочитала до самого конца.
«…Великая победа, возвращаемся с триумфом. Вместе со старшим братом проезжали через Гаолинь и крепко выпили. Если бы не этот мятеж, не знаю, когда бы мы увиделись вновь. Когда поворачивал коня домой, услышал, как кто-то в войске играет на древесном листе «Сломанную иву»3, и звуки те переходили в горестные рыдания. В этой печали я чувствую великое облегчение. Когда-то нам приходилось скрываться под масками, и в родном саду бушевали ветры и ливни, а ныне небо широко, облака высоки, луна ярка и звезды редки».
«Скоро вернусь, не печалься».
Юго-запад умиротворен, не пройдет и нескольких дней, как он вернется.
Ло Вэй одно за другим сложила письма, а затем велела Чао Лань отправить свои собственные послания. Примерно через полмесяца она получила его ответ.
«Должен вернуться, дудник4 принесет удачу. Пусть счастье и мудрость процветают в мирной тишине весны»5.
Он уехал в конце лета, и вот, спустя полгода с лишним, снова настала весна. На следующий день после получения ответа, на закате, Ло Вэй поднялась на южные городские ворота Бяньду и, как давным-давно, стала смотреть в сторону заходящего солнца, надеясь на его скорое возвращение.
- Море чистое и река спокойная (海清海晏, hǎi qīng hǎi yàn) — идиома, означающая мир и спокойствие в Поднебесной. ↩︎
- Утром и вечером, мысли только о тебе (朝斯夕斯，念兹在兹, zhāo sī xī sī, niàn zī zài zī) — выражение, означающее постоянную сосредоточенность на ком-то или чем-то, неустанную заботу. ↩︎
- Сломанная ива (折柳, zhé liǔ) — старинная мелодия, символизирующая расставание и тоску по дому. ↩︎
- Дудник (当归, dāng guī) — название лекарственного растения, которое созвучно фразе «должен вернуться». ↩︎
- Пусть счастье и мудрость процветают (祉猷并茂, zhǐ yóu bìng mào) — традиционное благопожелание успеха, счастья и великих достижений. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
