Звали Янь-гунян — Янь Сянлань.
— Вон! Все вон отсюда!
Едва Чжэньнян вместе с мамашей Цянь дошла до дверей девичьих покоев Янь-гунян, как изнутри донёсся пронзительный крик.
В следующее мгновение что-то с грохотом вылетело из комнаты. Это был белый фарфоровый кувшин. Он ударился о землю и разлетелся вдребезги, так что Чжэньнян невольно вздрогнула.
Она машинально наклонилась и подняла один из осколков. Он оказался донышком вазы с клеймом годов Юнлэ1.
«Вот ведь…» — мысленно цокнула языком Чжэньнян.
Богачи и правда деньгами не дорожат. Белый фарфор такого рода был самой характерной «сладкой белизны»2 эпохи Юнлэ, а по клейму выходило, что вещь, скорее всего, из казённых печей. Конечно, в её прошлой жизни такая ваза стоила бы куда дороже, но и теперь это была вещь совсем не рядовая, а дорогая.
И вот так — бах! — в один миг она разлетелась вдребезги. У Чжэньнян аж сердце заныло.
— Ой-ой, моя госпожа, да что же опять случилось? — услышав шум, мамаша Цянь велела Чжэньнян подождать снаружи и поспешно вбежала внутрь.
— Смотреть на них не могу, только раздражают. Мамаша Цянь, вели им всем уйти, — резко отозвался из комнаты женский голос, полный досады и нетерпения.
Чжэньнян, стоя снаружи, решила, что это, должно быть, и есть Янь Сянлань.
— Что здесь происходит? Как вы прислуживаете госпоже? Почему к завтраку так и не притронулись? — донёсся из комнаты уже сердитый окрик мамаши Цянь.
— Эта служанка всё утро уговаривала гунян, но у госпожи совсем нет аппетита, — обиженно ответила одна из девушек-служанок. В самом деле, не могла же прислуга насильно заставить госпожу есть.
— Нет аппетита, так надо было что-нибудь придумать! Поменять блюда, приготовить что-нибудь другое! А если просто позволять госпоже ничего не есть, то на что тогда вообще нужны вы, служанки? — холодно процедила мамаша Цянь.
— Да, эта служанка виновата. Сейчас же пойду и велю подать другие закуски к завтраку, — дрожащим голосом ответила девушка.
— Хватит, мамаша Цянь. Я не ем не потому, что блюда плохи, а потому что у меня на душе тяжело. Что ни меняй, всё равно аппетита нет. Пусть они все уйдут. Дайте мне хоть немного тишины, — снова заговорила Янь Сянлань.
— Ох, моя госпожа, даже если на душе тяжело, всё равно нужно хоть что-то поесть. Кстати, господин пригласил к вам девушку-лекаря, она сейчас за дверью. Может, впустить её? — осторожно спросила мамаша Цянь.
— Гони её прочь! Мою болезнь не смогли вылечить даже императорские лекари, а у неё что, по-вашему, способности выше небес? Наверняка ещё одна мошенница, пришедшая выманивать деньги. Вон! Вон! — закричала из комнаты Янь-гунян уже почти в истерике.
— Госпожа, да ведь тут не обман. Несколько дней назад у той самой Чжэн Саньнян из дома Чжэн на лице вскочили огненные язвы, страшнее некуда. Целительница ещё говорила, будто это язвы от злого духа. А эта девушка взяла какую-то лекарственную тушь, и не прошло и двух часов, как лекарство подействовало, и болезнь ушла. На лице только немного красных следов осталось, а так почти ничего не видно. По мнению этой старой служанки, у девушки всё-таки есть кое-какое умение, — убеждала её мамаша Цянь.
— Ха! Вас всех так легко провести этими бродячими фокусами? Прошлая знахарка, которая меня лечила, что только не обещала: и мёртвого оживить, и кости плотью обрастить. Ну и что в итоге? Я только натерпелась живой муки, а стало ещё хуже. А она потом взяла да и сбежала. Вон! Вон отсюда! — упрямо отрезала Янь Сянлань.
— Это… — мамаша Цянь явно растерялась.
— Мамаша Цянь, раз Янь-гунян не желает, чтобы я её осматривала, тогда я лучше вернусь к дедушке, — сказала снаружи Чжэньнян, заглядывая в комнату с порога.
— Постой. Кто тебе позволил уйти? Войди, — тут же недовольно бросила Янь Сянлань.
Сама она могла прогнать кого угодно, но стоило Чжэньнян самой заикнуться об уходе, как ей это уже пришлось не по нраву.
Чжэньнян едва заметно улыбнулась и вошла.
Янь Сянлань по-прежнему сидела на постели за пологом, и сквозь тонкую занавесь только смутно угадывался её силуэт.
Чжэньнян остановилась на месте, устремив глаза к носу, а нос к сердцу3. Пока Янь-гунян молчала, она тоже не произносила ни слова.
Лишь спустя какое-то время та холодно спросила:
— Ты лекарь? Женщин-лекарей ведь встретишь нечасто.
— Янь-гунян ошиблась. Чжэньнян не лекарь, — спокойно ответила она.
— Не лекарь? Тогда зачем же ты пришла меня смотреть? Выходит, это всё просто шутки ради? — Янь Сянлань, услышав такой ответ, рассердилась ещё сильнее.
— Просто в моей семье из поколения в поколение передаётся рецепт лекарственной туши, и при некоторых недугах она бывает полезна. Потому Янь-гунгун и велел мне прийти взглянуть. Только… не знаю, чем именно страдает Янь-гунян? — спросила Чжэньнян.
— Госпожа, как бы там ни было, человек уже пришёл, так пусть хотя бы посмотрит. Не боишься десяти тысяч — бойся одного «а вдруг». А вдруг поможет, тогда госпоже хоть не придётся так мучиться, — снова принялась уговаривать её мамаша Цянь.
— Хорошо. Тогда смотри.
Янь Сянлань наконец согласилась, хотя в голосе её почти не было надежды. Затем она велела:
— Поднимите полог.
— Слушаюсь, — радостно откликнулась мамаша Цянь и махнула рукой.
Служанки тут же поспешили поднять полог.
На вид Янь-гунян было лет шестнадцать-семнадцать. Красотой утончённой она не отличалась, но черты у неё были крупные, открытые, с достоинством. Грудь и живот прикрывал тонкий плед, а спина оставалась открыта. Она повернулась к Чжэньнян спиной, и та увидела на левой стороне её спины большую язву: вся область вокруг была ярко-красной, воспалённой, а в разверстом очаге мешались жёлтые и алые гнойные выделения. Вид был по-настоящему пугающий.
Это и впрямь был карбункул на спине. И, похоже, прежнее лечение оказалось неправильным, оттого теперь всё выглядело ещё страшнее.
Чжэньнян подошла ближе, внимательно осмотрела рану, а затем отступила на шаг.
— Ну? — Янь-гунян снова повернулась к ней лицом. — Что скажешь?
— Это нарыв на спине. Есть одна лекарственная тушь, которая, возможно, сможет помочь. Но состав у неё редкий, и достать всё необходимое нелегко, — ответила Чжэньнян.
— Неужели правда может подействовать? — услышав это, Янь Сянлань мгновенно утратила прежнюю раздражённость и спросила уже с заметным напряжением.
Для неё-то стоимость лекарств как раз ничего не значила.
— В таких вещах нельзя обещать наверняка. Можно только сделать всё, что в наших силах, — ответила Чжэньнян.
— Знаю. Даже императорские лекари не смогли меня вылечить, так что теперь просто лечим мёртвую лошадь, как живую4. Мамаша Цянь, отведи девушку в лекарственную кладовую, пусть ищет там всё, что нужно. А если чего-то не хватит, скажешь отцу, чтобы докупил.
Теперь в голосе Янь Сянлань уже слышалось спокойствие.
Ясно было, что эта болезнь заставила её немало натерпеться.
— Слушаюсь, — радостно откликнулась мамаша Цянь.
Чжэньнян воспользовалась этим, чтобы откланяться, ей ещё нужно было вернуться и доложить евнуху Яню.
Когда она снова вошла в боковую гостиную, евнух Янь и дед Ли как раз беседовали. Один был чиновником по надзору за тушью, другой — мастером тушечного дела, так что общих тем у них хватало.
— Ну что? — сразу спросил старик Ли, увидев возвращение внучки.
Чжэньнян рассказала о туши «Восемь сокровищ и пять желчей».
Едва услышав, что надежда всё же есть, евнух Янь тотчас велел Чжэньнян записать всё, что потребуется из лекарственных средств, а сам распорядился, чтобы управляющий занялся покупкой.
Через некоторое время Чжэньнян закончила список и передала его евнуху Яню. Тот просмотрел его и сказал:
— Хорошо, так и сделаем. Как только всё будет собрано, я отправлю это к вам домой. Мою дочь я поручаю вам.
— Вы слишком любезны, господин Янь. Чжэньнян лишь сделает всё, что сможет, — ответила она.
После этого дед с внучкой простились и покинули дом Яня.
Дорога была не такой уж дальней. Старик Ли отказался от предложения управляющего прислать им экипаж и пошёл обратно пешком, неторопливо шагая рядом с Чжэньнян.
— Чжэньнян, откуда у тебя этот рецепт лекарственной туши? — спросил он, пристально глядя на внучку.
Если какие-то другие составы Чжэньнян ещё могла бы подобрать опытным путём, то с тушью «Восемь сокровищ и пять желчей» такое было невозможно. Одни только ингредиенты стоили столько, что ей попросту было бы их не собрать.
— Как-то раз в деревне я встретила лекаря по фамилии Ли. Он как раз лечил одного крестьянина от нарыва на спине. Тогда он и пользовался именно такой лекарственной тушью. А я ведь интересуюсь тушью, вот и разговорилась с ним. Этот рецепт он мне и назвал, — ответила Чжэньнян.
Иного выхода не было, приходилось выдумывать объяснение, иначе не состыковывалось.
Вообще-то обычные лекари не разбрасываются рецептами направо и налево. Но, насколько ей было известно, в это время Ли Шичжэнь как раз странствовал по трём горам и пяти священным вершинам, собирая материалы для своего трактата «Мудрость и классификация лекарственных трав»5. Так что, если осторожно свести всё к некоему «лекарю Ли», больших бед это вроде бы не обещало.
— Лекарь Ли? Уж не императорский ли лекарь Ли? — тут же предположил дед.
И в самом деле, Ли Шичжэнь когда-то служил придворным лекарем, поэтому в народе его часто так и называли — «императорский лекарь Ли».
— Точно не знаю, — ответила Чжэньнян.
Уж она-то не собиралась говорить слишком определённо: не боишься десяти тысяч — бойся одного «а вдруг». А ну как когда-нибудь и вправду столкнётся с настоящим лекарем Ли? Тогда будет куда отступить и что переиначить.
— И сколько у тебя уверенности? — снова спросил дед Ли.
— На пять-шесть долей из десяти, пожалуй, можно рассчитывать, — ответила Чжэньнян.
— Что ж, тогда будем стараться.
— Угу.
…
Так, разговаривая по дороге, дед и внучка вскоре дошли до дома семьи Ли у городских ворот. И тут неожиданно у самого входа столкнулись с Ли Чжэнъянем из девятой ветви. Тот катил кресло на колёсах, а в кресле сидел мужчина средних лет — отец Чжэнъяня, Ли Цзиндун, дядя Чжэньнян.
— Дядюшка Цзиндун, старший брат Чжэнъянь, — поспешно поздоровалась Чжэньнян.
— Цзиндун, что же ты не заходишь в дом? — взволнованно спросил старик Ли.
Среди младших поколений семьи Ли именно Ли Цзиндун ненавидел его сильнее всех. Когда-то беда с подношенной двору тушью, устроенная Ли Цзинфу, обернулась тем, что старый управляющий Ли взял вину за сына на себя. Из-за этого Цзиндун всегда считал, что именно старик Ли виноват в том, что его ноги тогда были искалечены побоями.
Поэтому одно уже то, что Ли Цзиндун появился у ворот дома Ли, взволновало старика.
Но лицо у Ли Цзиндуна было мрачное. Он долго смотрел на дядю, а затем сказал:
— Восьмой дядя, тебе мало было того, что ты тогда погубил мастерскую туши? Теперь хочешь, чтобы и вся семья легла с тобой в могилу?
От этих слов и дед, и внучка остолбенели.
Лицо старика Ли резко изменилось, и он зашёлся в тяжёлом кашле.
У Чжэньнян болезненно сжалось сердце. Похлопывая деда по спине, она сердито ответила:
— Дядюшка Цзиндун, что это за слова? Мой дед уже давно отошёл от тушечного дела, и к мастерской он теперь не имеет отношения.
— Не имеет отношения? — холодно переспросил Ли Цзиндун. — Если не имеет, тогда зачем вы ходили в дом господина Яня? Этот евнух Янь — надсмотрщик над тушью, его сейчас проверяет Цзиньивэй. Во всех больших тушечных мастерских теперь тайно рыщут их люди. И если вы в такое время идёте к нему, разве не значит это, что вы втягиваете в беду и всю семью Ли? Как ни крути, ушли вы из ремесла или нет, а фамилия-то у вас всё равно Ли.
— Дядюшка Цзиндун, вы ошибаетесь. Это не мы пошли к евнуху Яню — это евнух Янь прислал за нами своего человека. Мы тоже знаем, в каком он сейчас положении. Но пока дело не решено окончательно, кто может сказать, что он уж точно падёт? А если он всё же благополучно выйдет из этой беды, а мы до того отвергнем его приглашение, не заставим ли мы его ещё сильнее затаить зло? И тогда разве мастерская и вся семья сможет укрыться от его мести? — громко возразила Чжэньнян.
— Чжэньнян, не забывайся. Разве можно так разговаривать с дядей Цзиндуном? — вмешался дед, немного отдышавшись, и мягко упрекнул внучку.
Но тут же повернулся к Ли Цзиндуну и продолжил:
— Всё именно так. В этом деле нет ничего тёмного, мы поступили открыто и прямо, потому и не боимся никакой иной напасти. А если семейная мастерская и впрямь чего-то опасается, то можно изгнать нашу восьмую ветвь из рода Ли.
Слова старика Ли прозвучали очень тяжело.
— Лао Ба, это уже сказано сгоряча, — раздался в этот момент женский голос.
Седьмой старшей госпоже, как раз помогала сойти с паланкина госпожа Чэнь.
— Цзиндун просто слишком разволновался от заботы, вот и всё. Не сердись на него. Да даже если бы в этом деле и правда было что-то опасное, то наш род Ли существует сто лет, и сколько уже пройдено было перевалов и бурь, не сосчитать. Неужто мы не сможем вынести и такой малой опасности? Всем бы вам успокоиться.
Госпожа Чэнь была женой Ли Цзинсяня из прямой старшей ветви семьи. Она родила законного сына Ли Чжэнсюаня. Тот взял в жёны госпожу Сунь, и у них родился сын Ли Тянью — тот самый Ю-гэ.
А вот сам Ли Цзинсянь и старший двоюродный брат Чжэнсюань когда-то, во время одной из доставок подношенной двору туши, попали на разбойничий налёт: бандиты грабили именно тушь, и обоих убили на месте.
Так что теперь в прямой старшей линии остались только трое: госпожа Чэнь, госпожа Сунь и Ю-гэ.
Раньше кто-то уже успел донести, что старик Ли и Чжэньнян входили в дом евнуха Яня. Ли Цзиндун, едва услышав это, тут же в спешке выехал из дома. Седьмая старшая госпожа, опасаясь, как бы чего не вышло, поспешила следом, и как раз подоспела к тому моменту, когда старик Ли произнёс свои тяжёлые слова. Потому-то она и вмешалась.
— Цзиндун, почему ты ещё не извинился перед своим Восьмым дядей? — строго сказала она.
Ли Цзиндун лишь мрачно оглядел всех присутствующих. Лицо у него оставалось каменным. Не сказав ни слова, он велел Чжэнъяню везти себя прочь.
— Седьмая невестка, я устал. Пойду к себе. И ты тоже возвращайся, — сказал старик Ли, обращаясь к старшей госпоже семьи Ли.
— Как это так? Я уже до самого порога дошла, а ты даже не пригласишь меня зайти, да выпить чашку чая? К тому же я ещё хотела обсудить с Чжэньнян кое-что насчёт лекарственной туши. А если это неудобно, тогда, конечно, я уйду, — с лёгкой улыбкой ответила Седьмая госпожа.
— Седьмая невестка, к чему тебе всё это? — со вздохом сказал дед Ли.
Чжэньнян тоже поняла, что на словах Седьмая госпожа говорит, будто пришла из-за лекарственной туши, но на самом деле она просто встала на их сторону и явилась поддержать их у всех на виду.
— Одним взмахом кисти не написать два иероглифа Ли6, — сказала Седьмая госпожа.
— Прошу… — только и ответил старик Ли.
- Годы Юнлэ (永乐 / Yǒnglè) — это название эры правления третьего императора династии Мин — Чжу Ди (император Юнлэ), охватывавшей период с 1403 по 1424 год. Эпоха Юнлэ известна масштабными морскими экспедициями Чжэн Хэ, строительством «Запретного города» в Пекине и выпуском знаменитого фарфора.
↩︎ - «Сладкая белизна» (甜白瓷 / tiánbáic) — это знаменитый тип монохромного белого фарфора, созданный в императорских печах Цзиндэчжэня в эпоху правления Юнлэ (1403–1424 гг.) династии Мин. Свое название («сладкий белый») он получил из-за уникального визуального эффекта: его цвет, мягкий блеск и фактура напоминали современникам белый сахарный песок, порождая субъективное ощущение «сладости» и чистоты.
↩︎ - Глаза к носу, а нос к сердцу (眼观鼻子鼻观心 / yǎn guān bízi bí guān xīn) – устойчивое выражение о внешней неподвижности, внутреннем спокойствии и сдержанности; полное самообладание и сосредоточенность.
↩︎ - Лечить мёртвую лошадь, как живую (死马当活马医 / sǐ mǎ dāng huó mǎ yī) – делать последнюю попытку, пробовать средство уже почти без надежды, вдруг поможет.
↩︎ - «Мудрость и классификация лекарственных трав» / «Бэньцао ганму» (本草纲目 / Běncǎo Gāngmù). Это величайший научный труд в истории традиционной китайской медицины и фармакологии, написанный врачом и ученым Ли Шичжэнем (李时珍) в эпоху династии Мин. Книга была завершена в 1578 году после 27 лет упорной работы автора и впервые напечатана в 1596 году. Она включена ЮНЕСКО в реестр «Память мира». Ли Шичжэнь опередил свое время, отказавшись от упрощенной древней системы (где лекарства делились лишь на «высшие», «средние» и «низшие»). Он разделил все вещества по происхождению на 16 разделов и 60 категорий (Вода, Огонь, Земля, Минералы, Травы, Злаки, Овощи, Фрукты, Деревья, Насекомые, Чешуйчатые, Панцирные, Птицы, Звери и др.). По сути, это была ранняя иерархическая классификация от простого к сложному, близкая к современной биологии. Автор лично прошел тысячи километров по горам Китая, собирая травы, чтобы перепроверить сведения старых медицинских книг. Он разоблачил множество алхимических заблуждений (например, доказал токсичность ртути (!) и соединений свинца, которые ранее считались эликсирами бессмертия).
↩︎ - Одним взмахом кисти не напишешь два иероглифа Ли (一笔写不出两个李字 / yī bǐ xiě bù chū liǎng gè Lǐ zì). Это известная китайская идиома, которая используется для подчеркивания кровного родства, единства рода или неразрывной связи между однофамильцами. Она означает: «Как бы ты ни старался, иероглиф “Ли” всегда пишется одинаково, а значит, все мы, носящие эту фамилию, принадлежим к одной семье».
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
