О том, как старый господин Ли отправился в тушечную мастерскую, пока говорить не будем.
Через несколько дней весть о том, что Ло Лунвэнь угодил в тюрьму, разнеслась повсюду. Семья Ло снова оказалась на самом гребне бури. Вместе с этим и во всей тушечной отрасли Хуэйчжоу повисла какая-то странная, тревожная атмосфера, словно вот-вот разразится буря.
Двадцать третье число двенадцатого месяца — день проводов Кухонного божества1.
С раннего утра дед Ли вместе со всеми домашними поставил жертвенный столик и совершил обряд проводов:
— Чашка чистого чая, струйка дыма, провожаем кухонного владыку в небеса.
Спросит Нефритовый государь о делах людских — скажи: тяжела людская доля на земле…
— Прадедушка врёт! Ничего не тяжела! — тут же возразил стоявший рядом Сяогуань, закутанный в толстый ватник, круглый и пухлый, как колобок, и тоже отвешивавший поклоны перед алтарём.
Говорить он только-только научился складно, зато теперь болтал без умолку с утра до вечера. Услышав слова прадеда, мальчишка немедленно полез спорить. Прежних тяжёлых времён семьи он, конечно, вовсе не помнил. Теперь, благодаря делу с угольными печами, дом Ли уже не знал голода, жизнь наладилась и понемногу шла в гору. Так что, по мнению малыша, жаловаться было решительно не на что. По сравнению с большинством семей у городских ворот, Ли теперь и вовсе считались людьми зажиточными.
— Эх ты, глупыш, что ты понимаешь? — важно, с видом маленького старичка, принялся поучать его Сигэ. — Дедушка нарочно просит кухонного божества пожаловаться за нас на небесах перед Нефритовым императором, чтоб в следующем году нам жилось ещё лучше. А не то небесный владыка решит, что у людей и так всё мирно да спокойно, и рукой махнёт. А потом как придут бедствия и хвори — что тогда? Поплакаться о бедности никогда не вредно.
Разговор дяди с племянником вызвал у всех дружный, понимающий смех.
Это был ещё один вариант старой истины: кто умеет плакать, тому и сладкое достаётся.
После проводов Кухонного божества вся семья занялась большой уборкой.
Чжэньнян собрала в большую бамбуковую корзину все снятые дома занавески, полотенца и прочую ткань и отправилась стирать их к мосту Хэси за воротами.
В двадцать третий день двенадцатого месяца каждая семья непременно стирала и мыла всё к Новому году, так что у моста Хэси было шумно и людно.
Чжэньнян только подошла к мосту, как вдруг мимо неё вихрем пронёсся всадник. К счастью, она успела отскочить в сторону, но даже так от неожиданности пошатнулась.
— Да как же так ездят! — сердито пробормотала она.
Всадник успел ускакать уже довольно далеко, но вдруг остановился. Рванул поводья — конь встал на дыбы, развернулся, и через миг всадник уже снова был перед Чжэньнян. Спрыгнув на землю, он подошёл к ней.
Теперь она разглядела его как следует. Это был молодой хозяин семьи Ло — Ло Вэньцянь. Только теперь в нём уже не осталось той прежней щегольской лёгкости богатого юноши. На подбородке проступила щетина, лицо осунулось, а глаза были налиты кровью.
— Простите меня, Ли-гунян, — сложил он руки в приветствии. — Спешил, вот и не заметил.
— Не стоит извиняться, господин Ло. Всё в порядке, — вежливо ответила Чжэньнян.
Увидев, в каком он виде, она уже не могла по-настоящему сердиться. Всё же положение его семьи сейчас было у всех на глазах.
— Хорошо, что всё в порядке… хорошо, что всё в порядке… — повторил Ло Вэньцянь дважды подряд.
Он явно был чем-то глубоко поглощён. Слова его вроде бы были обращены к ней, но Чжэньнян показалось, что на самом деле он говорит сам с собой.
Они не были настолько близко связаны, чтобы продолжать разговор, и потому Чжэньнян не стала задерживаться. Перехватив корзину поудобнее, она уже собралась спуститься с дамбы к воде.
И вдруг за спиной раздалось:
— Как ты думаешь… моя семья Ло сможет пережить это?
Чжэньнян изумлённо обернулась.
Это он её спрашивает?
По всем правилам у неё не могло быть никакого ответа. Но, по странной иронии, она-то как раз знала. Только вот зачем Ло Вэньцянь спрашивал именно её?
— Ничего, не обращай внимания, — неловко усмехнулся он, увидев её удивление.
Он и сам понял, что вышло слишком внезапно. Просто этот вопрос неотвязно крутился у него в голове. А ещё раньше Чжэньнян уже предсказывала, что с его семьёй может случиться беда, вот он и спросил сам того не заметив.
— Понятно, — кивнула Чжэньнян и снова повернулась, чтобы идти дальше.
Но, сделав два шага, остановилась, обернулась и всё же сказала:
— Мой дедушка часто говорил: в деле нужно сперва думать не о победе, а о поражении. Иначе говоря, представить себе самый худший исход и заранее приготовиться именно к нему. Тогда даже худшее уже не сможет застать тебя врасплох.
Всё-таки она не удержалась и предостерегла его.
Если говорить честно, раньше, когда она читала исторические книги, жизнь и смерть очередного деятеля прошлого мало её трогали. Но теперь, оказавшись внутри этой эпохи, она всё яснее понимала, что все эти «исторические лица» были живыми людьми.
И оставаться совершенно спокойной, как будто тебя это не касается, оказалось не так-то легко.
Так что, если можно было хотя бы сказать одно слово предупреждения — пусть так. Хотя бы ради чистой совести.
— Чжэньнян, ты в порядке? — окликнула её снизу соседка Хуайдэ, стиравшая у воды пологи.
То, что произошло на дамбе, все видели, вот она и спросила из участия.
— Всё хорошо, — ответила Чжэньнян.
Она присела рядом с нею на корточки, выложила из корзины занавески и полотенца и тоже принялась за стирку.
— Это ведь был молодой господин из семьи Ло? — тут же заговорщицки подала голос другая женщина неподалёку. — Слыхала, у них дома беда?
— Да полно тебе, жена Дамина, — тут же отозвалась с другого конца тётушка Ма. — Это и так все знают, чего ты шепчешься-то? — И, поджав губы, добавила: — Да вы не суетитесь раньше времени. У семьи Ло это ведь не в первый раз. У Яней какая сила за спиной — кто его знает, может, через пару дней господина Ло опять выпустят, и ничего с их домом не случится.
— Тётушка Ма, по-моему, в этот раз всё не так, — заметила соседка Хуайдэ. — Я в последнее время каждый день вижу, что их молодой хозяин всё носится туда-сюда через городские ворота, а из дома вещи понемногу вывозят. Боюсь, на сей раз у Ло дело и вправду серьёзное.
— Ой, да ну вас, — махнула рукой тётушка Ма. — В таких делах до самого конца ничего не разберёшь. — А потом, прищурившись, с улыбкой посмотрела на Чжэньнян: — Но ты, Чжэньнян, всё же дальновидная девица. Поднесла лекарственную тушь, вошла в милость к евнуху Яню, и стоит только семье Ло пасть, как поставка даннической туши уж точно достанется семье Ли.
Чжэньнян тут же подняла голову:
— Тётушка, вот это вы сказали уже совсем нехорошо. Что значит «вошла в милость к евнуху Яню»? Звучит это очень неприятно. Евнух Янь услышал о моей лекарственной туши и велел мне поднести её. Разве я могла отказаться? А что до поставок даннической туши, то вне зависимости от того, есть семья Ло или нет, всякий раз, когда открывается отбор, семья Ли всё равно обязательно в нём участвует. Выиграем мы или нет — другой разговор. Но опираемся мы не на чьё-то покровительство, а на многовековую славу и мастерство туши Ли.
Она говорила твёрдо.
Конечно, теперь, когда семья Ло попала в беду, шансы дома Ли получить это дело стали выше. Но сумеют ли они и вправду его взять — всё равно будет зависеть только от настоящего качества туши Ли.
А со слов тётушки Ма выходило так, будто если мастерская Ли когда-нибудь и получит право поставок, то это будет чуть ли не целиком заслугой самой Чжэньнян.
Такие слова были двусмысленны и опасны.
Это нужно было сразу прояснить.
Отношения между восьмой и седьмой ветвями семьи Ли только-только начали понемногу смягчаться. А если подобные разговоры разойдутся, кто знает, каких ещё пересудов это наделает. Ведь злые языки режут не хуже ножа.
— Ладно, ладно, — поспешила вмешаться соседка Хуайдэ, заметив, что разговор зашёл в неловкую сторону. — О таком лучше поменьше болтать.
Тётушка Ма только недовольно поджала губы и буркнула:
— Нынче девчонки одна другой языкатее.
Сказав это, она снова принялась колотить бельё.
Но неприятный осадок в воздухе всё равно остался.
— А вы, кстати, про семью Сунь слышали? — поспешно сменила тему жена Дамина.
Соседка Хуайдэ тут же подхватила:
— Про какую семью Сунь?
— Да про ту, что раньше жила рядом с домом Чжэньнян, — ответила жена Дамина.
— А что у них стряслось? — тут же оживилась тётушка Ма.
Чжэньнян тоже слегка повернула голову. Сунь Юэцзюань была её подругой, но после того, как в прошлый раз мать той приходила сватать, да без толку, их отношения совсем охладели и стали почти как между чужими. И всё же Чжэньнян стало любопытно: что случилось у семьи Сунь? При этой мысли ей невольно вспомнилось, как полгода назад Сунь Юэцзюань следила за своим старшим братом.
— Вот ведь как бывает: человеку и впрямь нельзя слишком легко разбогатеть, — с раскрасневшимся лицом начала жена Дамина. — Когда Суни ещё жили тут, у городских ворот, хоть и туго им приходилось, а оба сына у них были работящие, терпеливые. А как только съехали отсюда да деньжата завелись, то старший у них совсем испортился. Говорят, связался с одной из полуприкрытых дверей, а недавно и вовсе открыто привёл её в дом как жену. Сунь Дахэ от злости чуть не связал его и не забил до смерти…
Муж её, Чэн Дамин, неплохо ладил с обоими сыновьями из семьи Сунь, так что кое-какие подробности и впрямь знал.
— Да что ты понимаешь? — тут же вмешалась тётушка Ма. — Я-то про это дело знаю. Старший сын у Суней не дурак, расчёт у него тонкий. Едва эту бабу в дом ввёл, как сразу снаружи ещё и отдельный домик ей справил. Пусть у парня и шапка позеленела2, зато выгоду он свою получил. А в жизни что главное? Чтобы было на что жить.
Услышав, что речь идёт о таких делах, Чжэньнян только осталась равнодушна. Один хочет бить, другой — подставляться, тут уж и говорить не о чем.
Пока они так болтали, к реке подошла ещё одна молодая женщина с бельём. Как раз рядом с Чжэньнян оставалось свободное местечко, и та подсела туда. Но стирать она не спешила. Вместо этого достала из кармана брусок туши и протянула его Чжэньнян:
— Чжэньнян, взгляни-ка на эту тушь.
Чжэньнян взяла её в руки и ещё успела подумать: занятная невестка, идёт бельё стирать, а с собой тушь несёт.
Соседка Хуайдэ уже подхватила шутку:
— Это ты что же, на реку со стиркой ещё и тушь прихватила? Чтоб все видели, какая ты учёная?
— Да ну тебя, — довольно отмахнулась та. — Я с утра за овощами ходила, проходила мимо улицы Четырёх сокровищ, а там как раз тушечная мастерская Тяней сегодня открылась. Первым десяти покупателям бесплатно по одному бруску туши раздавали. Я как раз попала, вот и получила. — Потом добавила: — Говорят, тушь хорошая, только я в этом ничего не смыслю. Вот Чжэньнян тут — пусть посмотрит.
Сначала Чжэньнян не придала этому значения. Но чем внимательнее она разглядывала тушь, тем тяжелее становилось её лицо.
Она поднесла брусок к носу и тщательно его обнюхала. Потом капнула на лежавшую рядом голубоватую каменную плиту две капли воды и слегка потёрла тушь о камень.
Ещё её прежний дед с детства тренировал ей и обоняние, и глазомер. Поэтому, стоило туши попасть ей в руки, как по запаху и оттенку растёртой массы она уже могла примерно сказать, из чего та сделана.
И потому теперь она была уверена, что в этом бруске использована именно та сажа сверхвысшего лакированного копчения, которую когда-то вывела она сама.
Этот состав она продала Седьмой старшей госпоже. Та собиралась делать на его основе данническую тушь, и потому рецепт считался строжайшей тайной. Но вот странность: откуда о нём узнали Тяни? Сказать, будто они сами до этого дошли, было невозможно. Исторически такой вид сажи появился только благодаря передаче опыта от поколения к поколению среди тушечных мастеров Мин и Цин. А у Тяней прежде и близко не было такой основы. Значит, сомнений не оставалось: рецепт утёк.
От этой мысли Чжэньнян уже не смогла сидеть спокойно. Она поспешно вернула тушь хозяйке, сказав только, что тушь и впрямь очень неплохая, затем быстро собрала выстиранные вещи, попрощалась со всеми и бегом помчалась домой.
Влетев в дом, она сразу обратилась к деду:
— Дедушка, тот рецепт сажи, что я продала Седьмой госпоже, утёк.
— Как это произошло? — лицо старика Ли резко изменилось.
Для тушечной мастерской утечка рецепта была делом серьёзнейшим, и он тут же принялся расспрашивать.
Чжэньнян подробно рассказала, что именно обнаружила.
— Пойдём со мной Седьмой невестке, — сказал дед Ли.
Он тоже уже не мог усидеть на месте и, взяв Чжэньнян с собой, сразу отправился в главную линию рода Ли.
Добравшись туда, Чжэньнян снова всё рассказала от начала до конца.
Едва услышав это, Седьмая госпожа велела немедленно купить в мастерской Тяней два бруска туши.
Управляющий Шао и мастер по смешиванию ингредиентов Цинь тоже присоединились к осмотру.
— Да, — наконец сказал один из них, — по цвету туши и по её блеску очень похоже, что сделана она именно по нашему новому составу сажи.
— Хорошо, — произнесла Седьмая госпожа с холодом на лице. — Но пока никому ни слова. Я хочу сама посмотреть, кто это у нас такая тварь, что ест дома, а служит чужим.
Чжэньнян сразу поняла, что Седьмая госпожа собирается начать чистку внутри дома. И, признаться, ей даже стало любопытно, чем всё кончится.
Однако следующие два дня прошли на удивление тихо.
Двадцать седьмого числа двенадцатого месяца вся семья Чжэньнян готовила рисовые лепёшки — миго. Это было почти то же самое, что у северян новогодний клейкий пирог: приготовишь, потом держишь в чистой воде и можно есть хоть всю зиму.
Вот только что вынули первую партию из пароварки. У Чжэньнян сразу разыгрался аппетит, и она, не удержавшись, схватила одну ещё горячую лепёшку и сунула в рот. Только что приготовленное миго пахло чистым рисом, было мягким, сладковатым и необыкновенно вкусным.
— Подожди, потом доешь, — шлёпнула её по руке мать и сунула ей в ладони полную тарелку лепёшек. — Сначала отнеси одну тарелку соседке Хуайдэ.
Чжэньнян, жуя на ходу, вышла с тарелкой за дверь.
Только она успела переступить порог, как сбоку вдруг метнулась чья-то фигура.
Она вздрогнула, подняла голову — перед ней стояла Сунь Юэцзюань.
— Юэцзюань? Ты чего так внезапно? Чуть не напугала меня. Почему не заходишь в дом? — удивилась Чжэньнян.
Но та ещё и рта не раскрыла, а глаза уже покраснели.
— Что случилось, Юэцзюань? Что стряслось? — быстро спросила Чжэньнян.
— Старая госпожа Ли хочет перебить моему старшему брату ноги и ещё отправить его в ямэнь. Чжэньнян, сейчас и отца моего, и второго брата всё ещё держат при тушечной мастерской. Мы с матерью уже всё перепробовали, все способы испробовали, но ничего не вышло. Вот и пришлось прийти к тебе, просить: поговори за нас со старой госпожой, замолви словечко…
Под «старой госпожой Ли» Сунь Юэцзюань, разумеется, имела в виду Седьмую старшую госпожу семьи Ли.
— За что? — спросила Чжэньнян.
И в ту же секунду у неё в голове всплыло дело с утечкой рецепта.
— Говорят, мой старший брат украл рецепт сверхчёрной масляной сажи, — поспешно ответила Сунь Юэцзюань, а потом сразу добавила: — Но я уверена, тут какое-то недоразумение…
Чжэньнян замолчала.
Рецепт для тушечной мастерской — это её жизненная артерия. Если старший сын семьи Сунь и вправду оказался тем, кто похитил состав, то дело это так просто не уладить. Тут не то что посторонним, даже родным, если они в такое вляпаются, не умереть так кожу сдерут.
— Юэцзюань, я не стану говорить тебе пустых утешений, — наконец произнесла Чжэньнян. — Если тут действительно замешан рецепт, то есть государственный закон, есть семейные правила. А я всего лишь младшая в роду. Сама подумай, сколько веса могут иметь мои слова. Так что ничего обещать тебе я не могу. Давай так: сперва я разузнаю, что там на самом деле. Если смогу просить — попрошу. Если нет — ты тоже должна меня понять.
Она говорила честно.
Но про себя уже обдумывала совсем другое: дело старшего сына семьи Сунь. Тот дом, что он купил на стороне… был ли это капитал, который вложила та женщина из «полуприкрытых дверей», или же деньги пришли откуда-то ещё — теперь уже трудно было понять наверняка.
- День проводов Кухонного божества (送灶日 / sòngzào rì) – традиционный день в конце года, когда провожают божество домашнего очага на небо с докладом о делах семьи.
↩︎ - Шапка позеленела (帽子有些绿 / màozi yǒuxiē lǜ) – китайское выражение о мужчине, которому изменяют или чья женщина имела связь с другими.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
