Это был пейзаж, на котором были изображены виды, открывавшиеся прямо перед моим домом. Окрестности здесь были серыми и унылыми: несколько мрачных четырёхэтажных домов старой постройки, ряды тополей, которые казались безжизненными из-за покрывавшей их пыли… Мой отец, будучи третьесортным художником-любителем, был очень ленив. Он редко выбирался на этюды, предпочитая неустанно рисовать эти окружающие его серые пейзажи, приговаривая при этом, что не бывает скучных видов, бывают лишь посредственные художники. И он был именно таким художником: эти невыразительные виды под его лишённой вдохновения кистью становились ещё более сухими и безжизненными, превращаясь в истинное отражение будней этого угрюмого северного города. Сейчас в моих руках была именно такая картина, похожая на множество других, лежащих в коробке. В ней не было ничего особенного.
Однако я заметил на картине одну деталь — водонапорную башню. По сравнению с окружающими её старыми домами она была раскрашена чуть ярче и напоминала огромный цветок вьюнка. В этом тоже не было ничего странного: снаружи эта башня действительно стояла. Я взглянул в окно и увидел её высокий силуэт, чернеющий на фоне городских огней.
Вот только эта башня была достроена уже после моего поступления в университет. Когда я уезжал два года назад, её остов, окружённый строительными лесами, был готов лишь наполовину.
Я вздрогнул всем телом, и картина выпала из моих рук на пол. В эту душную летнюю ночь по дому словно разлился холод.
Я запихнул картину обратно в картонную коробку, плотно закрыл её крышкой и принялся собирать остальные вещи. Я изо всех сил старался сосредоточиться на деле, но мои мысли были подобны железной иголке, подвешенной на тонкой нити, а эта коробка — мощному магниту. Я мог заставлять иглу смотреть в другую сторону, но стоило мне хоть немного расслабиться, как она тут же притягивалась обратно. Снаружи пошёл дождь. Капли негромко стучали по оконному стеклу, но мне всё казалось, будто этот звук доносится из коробки… В конце концов, не выдержав, я бросился к ней, распахнул крышку, выхватил картину и, осторожно держа её изображением вниз, пошёл в ванную. Я достал зажигалку и поджёг край бумаги. Когда картина сгорела на треть, я не удержался и перевернул её. Водонапорная башня на рисунке выглядела до жути реалистичной, словно собиралась выступить из бумажного листа. Я смотрел, как пламя пожирает её. Акварель, которой она была написана, обуглилась, и огонь окрасился в странный, причудливый цвет. Я бросил догорающий листок в раковину, дождался, пока он догорит, открыл кран и смыл пепел. Закрыв воду, я случайно взглянул на край раковины и заметил то, чего не видел, когда умывался.
Несколько волос. Очень длинных волос.
Это были волосы. Некоторые из них были совершенно седыми и почти сливались с белой поверхностью раковины, другие же поседели лишь наполовину — именно благодаря тёмным участкам я их и заметил. Я не мог оставить их здесь два года назад: у меня никогда не было таких длинных волос, а уж тем более седых. Я осторожно поднял один из волос, наполовину чёрный, наполовину седой.
— …Один вырвешь — семь вырастет…
Я отбросил волос, словно он обжёг мне пальцы. Волос медленно опускался, оставляя за собой шлейф, состоящий из множества мимолётных отражений самого себя — будто моя зрительная инерция внезапно растянулась во времени. Волос так и не упал на край раковины: пролетев лишь половину пути, он исчез прямо в воздухе. Я посмотрел на остальные волоски, лежавшие у края раковины, — они тоже бесследно исчезли.
Я долго держал голову под струёй воды, а затем в оцепенении вернулся в гостиную и сел на диван, прислушиваясь к шуму дождя. Дождь уже превратился в настоящий ливень, но без грома и молний. Капли, бившие в окно, походили на шёпот одного или многих людей, будто они пытались о чём-то меня предупредить. Вслушиваясь в этот звук, я постепенно начал различать слова. Шёпот повторялся снова и снова, становясь всё более отчётливым:
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.