В древнем городе Лицзяна в новогоднюю ночь действовал строгий запрет на фейерверки и петарды: печальный опыт страшного пожара в Дукэцзуне заставил власти быть предельно осторожными. Но и без грохота салютов на площади Юйхэ кипела жизнь: туристы учились писать иероглифы на древнем пиктографическом письме дунба, заплетали цветные косички и кружились в хороводе насийского танца датяо.
В канун Нового года в гостинице «Песнь о хайтане» накрывали грандиозный праздничный ужин. Для десяти постояльцев, оставшихся встречать праздник вдали от дома, персонал решил устроить колоритный традиционный «длинный стол». Идею подала горничная-мяочанка, и даже дворовый французский бульдог радостно завилял куцым хвостом в знак согласия.
Работа закипела: кто-то понесся за кувшинами с домашней сливовой и рисовой наливкой, кто-то рубил знаменитые юньнаньские копченые ребрышки, кто-то чистил рыбу, а Ба Юнье с восемью заплетенными цветными косичками на голове мыла у колодца нежные побеги местной озерной травы — «водяной ветреницы».
Дяо Чжо тем временем дежурил у стойки регистрации, развлекая гостей светскими беседами. Вернее — отбиваясь от назойливого женского внимания. Избавившись в Кашгаре от Мэн Сяоай, в Лицзяне капитан угодил в настоящий цветник: шесть молодых туристок, завидев статного широкоплечего красавца, спешно съехали из соседних отелей и заселились в «Песнь о хайтане» только ради того, чтобы сесть рядом с ним за новогодний стол!
Управляющая гостиницей тетушка Цзинь Юйлин подмигнула Ба Юнье:
— Ба-е, не пускай своего мужика обратно на рудники! Посади его за стойку — выручка вырастет вчетверо!
Ба Юнье хохотнула:
— Больно жирно будет этим туристкам! В городе грехов и соблазнов такого орла без присмотра оставлять нельзя!
— Да ладно, у него выдержка железная, кремень!
— Была бы железная — я бы его в свои сети не заманила! — парировала атаманша с безупречной женской логикой.
Тетушка Цзинь была чистокровной дайкой и часто замечала, что смуглолицая Ба Юнье с ее точеными скулами вылитая дочь народа дай. Сама проводница посмеивалась над своими корнями:
— В Юньнани меня зовут дайкой, в Синьцзяне принимают за уйгурку, а Лун-гэ клянется, что я похожа на тибетских горянок Данба! Чистый «четырехпалый гибрид»! Родителям своим спасибо сказать надо: хоть бы записку в пеленках оставили, кто я по нации! Были бы льготы малых народностей — я бы, глядишь, и на бюджет в университет проскочила!
— И сколько баллов тебе не хватило на экзаменах? — подошел к колодцу Дяо Чжо, спасаясь от щебечущих девиц.
— Да самую малость!
— «Малость» — это сколько?
— Баллов сто двадцать, — не моргнув глазом призналась двоечница.
— Твое поступление зависело от национальности точно так же, как урожай бананов на Северном полюсе, — безжалостно припечатал капитан.
Ба Юнье прищурилась:
— А ты насколько проходной балл переплюнул, профессор?
— Ненамного.
— На сколько?!
— Баллов на двести с лишним.
Осознав, что интеллектуальная пропасть между ними составляет добрых четыреста баллов, Ба Юнье гордо вздернула нос:
— Мы сдавали в разных провинциях и в разные годы, сравнение некорректно!
К семи вечера длинный стол в саду ломился от угощений. Посередине булькал чан с копчеными ребрышками, источала пар жареная на углях речная рыба с маринованным дайконом и острым перцем, красовались плато с дайским пловом, а тетушка Цзинь выставила десяток фирменных пряных соусов.
Ба Юнье стукнула половником о железный таз:
— К СТОЛУ-У-У!!
Девушка крутилась юлой, пока тетушка Цзинь силой не втолкнула ее на колени к Дяо Чжо. Капитан крепко обнял ее за талию, и его строгое лицо озарилось редкой, открытой улыбкой.
— Я так счастлива сегодня! — Ба Юнье обняла его за шею, опьяненная всеобщим весельем. Ее щеки пылали румянцем: — В этом году бизнес идет в гору, и главное… я заманила тебя сюда встречать Новый год!
— Если захочешь — так будет каждый год, — тихо произнес Дяо Чжо, прижав ее ладонь к своей груди, где мерно и мощно билось его сердце.
Она смутилась:
— На следующий год… я согласна поехать с тобой в Сиань.
Дяо Чжо коснулся лбом ее лба:
— Я запомнил эти слова.
— С тебя пять лепешек с мясом руцзямо!
— За бахвальство полагается штрафная чаша, — капитан наполнил крошечную пиалу сливовой наливкой: — Что за наперстки на этом юге?
Ба Юнье сунула ему в руку пузатый глиняный кувшин:
— Наш южный градус коварен: хлопнешь кувшин — и поползешь на карачках!
Дяо Чжо влил наливку ей в губы:
— Пей давай, воительница!
Спрыгнув с его колен, Ба Юнье воинственно стукнула кулаком по столу:
— Дяо Чжо! Сегодня я представляю сборную Юньнани, а ты — сборную Шэньси! Выпьем на выбывание?!
— У тебя же норма — сто грамм, — усмехнулся капитан. — Юньнань не побоится такого представителя?
— Не трусь, шэньсиец! Кто первый свалится — тот вонючая черепаха!
— По рукам, — осклабился офицер. — Неси кувшины!
Пиалы звенели одна за другой. Дяо Чжо быстро понял, что байка про «сто грамм» была чистейшей военной хитростью: на перевалах мастер Ба могла перепить троих здоровых дальнобойщиков!
После полуночи Ба Юнье уже вальяжно полулежала на его плече, оглаживая пальцем литую челюсть капитана:
— Ну что, командир… дошел до кондиции, чтоб выдать военную тайну?
— Какую тайну ты хочешь услышать?
— Никакую! Я просто хочу увидеть, как ты сползешь под лавку, ха-ха-ха!!
Она пьяно заливалась смехом, пряча в глубине глаз затаенную нежность. Ей хотелось спросить: правда ли он готов каждый год встречать с ней праздники? Правда ли эта сказка не кончится завтра? Но вслух не проронила ни слова: в ее бродяжьей жизни счастье измерялось сегодняшней минутой. Завтрашний день не обещан никому.
— А теперь ты ответь, — Дяо Чжо приобнял ее за плечи, — какая у тебя настоящая мера?
— Я никогда в жизни не напивалась до беспамятства, — гордо вскинула подбородок проводница. — Потому что с теми, кто пьет крепче меня, я на одном поле не сяду!
— А со мной села?
— Потому что знаю: даже если я отключусь намертво — ты меня пальцем не обидишь и в беде не бросишь. Если суждено мне было пропасть — то только с тобой. Помнишь ту глупую девицу в Чангтане? Она шипела, что если я сама вешаюсь тебе на шею — то грош мне цена. А я подумала: да плевать! Если б я ждала у моря погоды — мы бы вовек не сошлись.
Дяо Чжо аккуратно отодвинул кувшины с наливкой в сторону:
— Ты жалеешь?
— Ни секунды.
— Дяо Чжо… — промурлыкала она, с непривычной лаской утыкаясь носом в его шею.
Капитан легко подхватил ее на руки и понес в комнату.
— Эй!! Мы же не закончили дуэль!!
— Падать лицом в салат на глазах у постояльцев негоже командирам. Лучше проверим, кто из нас завтра раньше проснется.
— Ты просто струсил, кремень!
— Ты во всем права, — покладисто согласился капитан, постигая великую восточную мудрость семейной жизни.
В номере тихо бормотал телевизор: дикторы центрального канала зачитывали поздравления с наступившим Новым годом, сменяясь песнями и танцами.
В эту же минуту за тысячи километров от Лицзяна на темные ночные балконы вышли двое мужчин.
В шумном Чэнду, где за столом звенели голоса родных братьев и сестер, Лун-гэ молча смотрел на серое зарево спящего города, сжимая в пальцах потухшую сигарету.
А в холодном одиноком номере пекинской гостиницы Хэма листал экран смартфона: фотографии бывшей жены и дочки, снимки улыбающейся Ба Юнье, хмурого Лун-гэ и туристов на перевалах. Выключив экран, толстяк тяжело опустил плечи, слушая чужое праздничное веселье за стеной с немой, щемящей тоской в глазах.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
