Она вытащила смартфон, глубоко вздохнула, нашла заветный контакт и уже занесла палец над экраном, как вдруг сверху донесся заплетающийся пьяный крик.
Она подняла голову и едва не подскочила на месте: захмелевший в стельку кавалер опасно перевесился через резные перила второго этажа, раскачиваясь всем телом, и во всё горло с глупой ухмылкой орал ее имя. Со стороны могло показаться, что парень вот-вот сиганет вниз головой.
Упади такой дурак со второго этажа макушкой на каменные плиты двора — поминай как звали.
— Ты что творишь, скотина?! А ну живо назад в номер!! — взревела она и вихрем метнулась вверх по лестнице.
Стоило ее шагам стихнуть на ступенях, как оставленный на столике телефон разразился звонком. На темном дисплее вспыхнуло имя: Дяо Чжо. Вызов прозвучал несколько раз, остался без ответа, и экран погас.
Она не взяла трубку.
Дяо Чжо раздраженно швырнул телефон на койку и распахнул раму. Сухой ледяной ветер, несущий колючую песчаную пыль, тут же хлестнул в лицо. Он с досадой захлопнул окно.
С возобновлением полевого сезона в Кызылсу-Киргизском автономном округе ему пришлось немедленно вернуться на буровую базу. Офицер Жань Цзиньсянь сообщил ему по закрытой связи: когда наряд прибыл в столичную квартиру, Хэ Чжэнжэнь до последнего твердил, будто всё произошедшее — нелепое семейное недоразумение. На следующий день встревоженный следователь попросил участкового наведаться с повторным визитом: профессор мирно сидел перед телевизором в полном одиночестве. Домработница А-Хун подтвердила, что, кроме подскочившего давления и обострившихся болей в покалеченных ногах, хозяин ни на что не жаловался. Кроме того, Жань Цзиньсянь выяснил, что главный штаб поисково-спасательного отряда «Бэйдоу» официально удовлетворил прошение Хэ Чжэнжэня об отставке. Тот объявил, что намерен навестить сына за границей, оформляет въездные документы, а перед отлетом собирается немного попутешествовать по стране.
«Хэ Чжэнжэнь готовит пути к бегству из Китая?» — мелькнуло в голове Дяо Чжо.
«Мы подняли архивы: у Ма Хэ кристально чистое досье, судимостей нет, — предупредил Жань Цзиньсянь. — Сам по себе факт его работы водителем у профессора не доказывает, что он засланный шпион в окружении Ба Юнье. Я прекрасно понимаю, что ты не стал бы дергать нас без веской причины ради розыска Жэньлуна Дорджи. Мы пытались повторно засечь его сотовый сигнал, но каждый раз терпели фиаско. Этот человек годами в одиночку штурмовал безлюдные перевалы; вполне возможно, он снова забился в какую-нибудь глухую глухомань. Присматривайте за ним сами. Если выйдет на связь — образумьте, пусть не суется под колеса официальному следствию».
«Он прислал Ба Юнье сообщение. Написал, что не в духе и уехал проветрить голову».
«Вот и славно», — помолчав пару секунд, Жань Цзиньсянь добавил: «Что касается твоей версии о теневом синдикате “крючков”… В комиссии по расследованию ДТП мы изучали исключительно обстоятельства крушения автобуса, никто и подумать не мог о подобном масштабе. Я уже передал твои аналитические выкладки в профильный департамент госбезопасности. Запомни: эти преступные синдикаты смертельно опасны. Если задействованы зарубежные каналы, на руках у фигурантов наверняка имеется боевое оружие. Если эта сеть орудует уже более десяти лет и до сих пор не попала в разработку, тут два варианта: либо им дьявольски везет, либо… среди наших собственных сотрудников сидят их кроты. Берегите себя. Ни в коем случае не вступайте с ними в открытое противоборство».
Дяо Чжо намеренно скрыл от Ба Юнье подозрения насчет сети «крючков» — он слишком хорошо знал ее характер: почуяв запах пороха, эта девчонка полезет напролом, уповая на свою армейскую рукопашную подготовку.
Когда дело касалось Ба Юнье, былая невозмутимость Дяо Чжо таяла без следа.
Последние дни расчеты на станции валились из рук: он путал цифры в ведомостях, при оплате покупок сканировал штрих-коды курьерским приложением вместо платежного терминала. А сколько раз он просыпался среди ночи в полузабытьи, теряя понимание, где находится, и машинально шарил рукой по простыне в надежде прижать ее к себе? Ему чудилось, что она, как прежде, сонно проворчит что-то невнятное и уткнется носом в его плечо.
Он раз за разом воскрешал в памяти их первую встречу в безлюдных пустошах Чангтана. Ее диковатая повадка и откровенно пацанский норов поначалу вызывали у него глухое отторжение, но именно эта неотесанность притягивала с непреодолимой силой. После нее все прочие женщины казались пресными и безвкусными — словно человек, целый год хлебавший огненный сычуаньский хого, больше органически не способен проглотить пресный диетический бульон. Не говоря уже о том, как безупречно они совпадали в постели. Он до мельчайших подробностей помнил их дни в Сиане: как она, согнувшись в три погибели, разглядывала древности в музее; как хмельная уплетала горячие вонтоны под крепостной стеной; как однажды вихрем ворвалась к нему в душевую и бросилась целовать мокрое лицо…
Она была до боли настоящей, без тени фальши и жеманства. Каждый ее жест въелся в самую душу. Ему не нужна была другая. Только Ба Юнье. Только она одна.
«Разойтись миром» говорят тогда, когда перед людьми встают непреодолимые обстоятельства. Но какая нечистая сила встала между ними?! Никто никому не изменил, до мордобоя дело не доходило, из-за квартирного вопроса и свадебных формальностей горшков не били. Сцепились из-за вызова полиции, уперлись рогами, никто не пожелал уступить — и из-за этого ставить крест на всем?!
Мать их так! Катись к чертям это собачье «разойтись миром»!
Вернувшись на буровую базу, Дяо Чжо снова начал курить. Прежде он не страдал никотиновой зависимостью: заметив, что Ба Юнье на дух не переносит табачную вонь, он не стал пафосно клясться бросить, но постепенно свел сигареты на нет. А вернувшись в эти пески, смолил пачку за пачкой.
На душе скребли кошки. Внутри клокотало глухое бешенство, которому не было выхода. Чувство беспомощности и тупика душило почище экзаменационного кошмара — когда ты блестяще сдал сложнейшие тесты, а тебе заявляют, что перепутали бланки, и заставляют переписывать всё заново с билетами, в которых ты не смыслишь ни бельмеса.
Что ни говори, а Ба Юнье была слепком с Лун-гэ. Стоило вспомнить, как она среди ночи выбивала двери у подручных рэкетиров, чтобы понять: ее хватка, логика и повадки скопированы с тибетского наставника один в один. Дяо Чжо уже осаживал ее за подобные замашки, но переломить въевшиеся в кровь уличные понятия было невозможно. Круглая сирота, встретившая в переломном возрасте матерого мужика, способного закрыть собой от любых невзгод — вполне естественно, что она переняла у него каждую привычку.
Быть может, за этим слепым обожанием крылась и вовсе запретная, неизжитая влюбленность?
Эта мысль жгла Дяо Чжо изнутри: половина его ярости рождалась из досады на ее дремучее упрямство, а вторая половина — из леденящего страха за нее и глухой, уязвленной мужской ревности.
Она не походила на тех капризных девиц, что закатывают сцены ради манипуляций. Вспыльчивая, но отходчивая и широкая душой, она постоянно подначивала его, но до серьезных ссор дело не доходило никогда. И вот стоило сорваться один-единственный раз — как всё полетело в тартарары.
Она абсолютно не укладывалась в его представления об идеальной спутнице жизни, но стоило этой неправильной девчонке пустить корни в его сердце, как изгнать ее стало невозможно. Словно предчувствуя недоброе, она однажды бросила: «Пройдут годы, обрастешь семейством, повиснут у тебя на руках сопливые карапузы… Неужто не вспомнишь, как в твоей стерильной жизни вихрем пронеслась некая девка Ба и перевернула все вверх дном?»
Его род не царствовал на троне, плодить наследников ради короны не требовалось. Но тогда он ответил ей искренне: даже если дети и родятся, то только их общие. Зная ее вольный нрав, он понимал, что пеленки и плита могут оказаться ей в тягость, да и его полевая геология не способствовала домашнему уюту. Он давно решил для себя: пусть всё идет своим чередом; захочет жить чайлдфри — так тому и быть, откажется от штампа в паспорте — он и на это согласен.
Именно потому, что он мерил их будущее десятилетиями вперед, он не мог смириться с внезапной трещиной. А еще до смерти боялся, что ослепленная речами Лун-гэ девчонка с горячей головой бросится в ряды народных мстителей.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
