Глава триста двадцатая. Ныне я пришла — о чем думы твои, господин? Ныне ты пришла — развеяла мои думы.
Дусяньмэнь, пик Сяоцюнфэн.
Ли Чаншоу стоял в лесу, заложив руки за спину, и его мысли стремительно сменяли одна другую.
— Четыре меча Чжусянь висят над головой, вопрошая, сколько снов о весне и осени я видел.
— Бессмертная дева прекрасна, словно чудесные облака, к чему же облекать сердечные дела в имя Святого?
Хм, это выражение душевного состояния получилось слишком уж иносказательным. Если бы это было обычное выражение…
Ли Чаншоу помрачнел, его пальцы скрючились, не находя места, а по телу пробежала дрожь под скрежет зубов.
О Небеса!
Сам Святой решил лично вмешаться, чтобы затащить его в учение Цзе?
Великое бедствие Фэншэнь1 направлено именно против учения Цзе. Все в этом учении, от мала до велика, понесут бесчисленные потери: формация Десяти абсолютных казней выйдет из-под контроля, Чжао Гунмин погибнет мучительной смертью, три девы Сияния падут в битве Святых в формации Девяти изгибов Хуанхэ, а в формации Десяти тысяч бессмертных и вовсе большая часть последователей учения Цзе погибнет, предаст, сбежит или сгинет!
Из восьми главных учеников и семи приближенных бессмертных — многие ли останутся целыми?
Тунтянь-цзяочжу придет в такую ярость, что в порыве гнева захочет уничтожить мир, дабы заново перековать ветер, огонь, воду и землю, и в итоге сам Даоцзу-лаое заключит его под стражу!
Идти сейчас вместе с учением Цзе — не значит ли это собственноручно вписывать свое имя в список Фэншэнь?
Хотя он уже опередил события списка, став истинным божеством небесного четвертого ранга, и вот-вот должен был получить третий ранг, что теоретически выводило его из-под влияния бедствия Фэншэнь.
Но!
Все это было крайне ненадежно.
И сегодня Ли Чаншоу, наконец, понял, почему Чжао-дае2 так безрассудно благороден, почему Цюнсяо и Бисяо так любят озорничать, а даос Добао столь свободен и необуздан…
Почему все в учении Цзе такие «неправильные»? Да потому что, когда верхняя балка стоит криво, и нижние перекашиваются!
Кхм, благоразумие.
Как это называть?
Ли Чаншоу со вздохом поднял голову к небу. Соседский Святой-лаое дает поручение, и, похоже, его собственный Святой-лаое уже молча согласился на «аренду человека-инструмента».
Спокойствие, только спокойствие! В такие моменты нельзя поддаваться панике!
Мысленно читая «Канон Благоразумия» и окружив себя образами из серии «Сто красавиц», Ли Чаншоу усадил свой изначальный дух в позу медитации, и его сердце Дао быстро успокоилось.
В этот миг первой мыслью Ли Чаншоу было не то, насколько нелепа вся эта ситуация, а его собственное положение.
Он был учеником учения Жэнь, божеством Небесного двора и ныне считался безвестным, скрытым Золотым Бессмертным в мире Хунхуан, но по сравнению с Юньсяо-сяньцзы он был лишь тусклой звездой рядом с ослепительно белой луной.
Судя по пяти вопросам, заданным Святым учения Цзе, Ли Чаншоу обнаружил…
Что Святой-лаое в «делах сердечных», возможно, был «чересчур теоретизирован», пытаясь трактовать это через «Великое Дао».
Но можно ли объяснить чувства с помощью логики?
Природа Дао и человеческая природа всегда находятся в состоянии борьбы: когда одна усиливается, другая слабеет.
Так называемая природа Дао — это степень соответствия культиватора Великому Дао.
Часто говорят: чем дольше практикуешь Дао, тем более бесстрастным и холодным становишься. На самом деле это можно понимать как «слияние с Дао, рост природы Дао», из-за чего на людей и дела смотришь с точки зрения «Дао».
Человеческая же природа понимается как одухотворенность всех живых существ, личные качества и тайные желания самого культиватора.
Ли Чаншоу читал один древний трактат, написанный великим Фуси, где исследовалось влияние «природы Дао» и «человеческой природы» на практикующих, и Ли Чаншоу почитал этот труд как классику.
Там говорилось:
«Врожденные существа обладают преимущественно природой Дао, приобретенные существа — преимущественно человеческой природой (одухотворенностью)».
Поэтому заставить Владычицу Юньсяо, будучи врожденным существом, испытать «чувства между мужчиной и женщиной», в которых доминирует человеческая природа — задача сама по себе крайне сложная.
Ли Чаншоу замечал, что в Юньсяо-сяньцзы идет процесс «увядания природы Дао и пробуждения человеческой природы», но процесс этот был очень медленным и не слишком масштабным…
Так что, с какой стороны ни посмотри, сейчас его отношения с Юньсяо-сяньцзы были, проще говоря, взаимным восхищением, едва дотягивающим до уровня родственных душ.
Конечно, Ли Чаншоу приходилось признать: из-за того, что на Юньсяо-сяньцзы завязано слишком много кармических причин, а впереди маячило бедствие Фэншэнь, он намеренно подавлял и избегал своей симпатии к ней.
Но утверждать, что Юньсяо-сяньцзы уже сейчас отдала ему свое сердце, было решительно невозможно.
Здесь наверняка кто-то дал подсказку ничего не смыслящей в таких делах Юньсяо-сяньцзы, направив ее смутные ощущения в сторону симпатии между мужчиной и женщиной.
Этим человеком… скорее всего, был Дафаши.
Но будь то Тунтянь-цзяочжу или Дафаши — кто из них по-настоящему понимал Юньсяо-сяньцзы? Кто из них мог подумать, что она совершенно не разбирается в делах любви?
Однако Ли Чаншоу знал, Ли Чаншоу понимал.
Она действительно в этом мало что смыслила.
Несмотря на великую силу и долгие годы практики, в этой области она была лишь неуклюжим новичком.
Юньсяо-сяньцзы несколько раз ненамеренно проявляла к нему благосклонность, заставляя его сердце Дао трепетать, но каждый раз она с легкой улыбкой переводила тему, невзначай показывая, что между ними все еще лежит огромная дистанция…
Ли Чаншоу кратко подытожил: если бы он действительно последовал наставлениям Тунтянь-цзяочжу и ответил сегодня на эти пять вопросов, перед ним возникли бы три проблемы.
Первая: Юньсяо-сяньцзы с высокой долей вероятности погрузится в собственные противоречия.
Вторая: он сам окажется намертво привязан к карме учения Цзе и будет вынужден всеми силами просчитывать бедствие Фэншэнь.
Третья: когда их общение с Юньсяо-сяньцзы достигнет определенного уровня, они попадут в неловкую ситуацию, когда им не о чем будет говорить, ведь понимание Дао Ли Чаншоу по сравнению с ней было слишком поверхностным.
Как же разрешить ситуацию так, чтобы сохранить лицо Святого, порадовать Юньсяо-сяньцзы и при этом не нарушить свой нынешний ритм культивации?
Трудно!
Ли Чаншоу в деталях прокручивал в голове пять вопросов и стандартные ответы, переданные даосом Добао. Он даже мог вообразить сцену, происходившую во дворце Бию…
«Тунтянь-цзяочжу восседает среди клубящегося тумана, его чистый голос звучит призрачно, достигая слуха Юньсяо-сяньцзы, чье сердце полно забот.
— Юньсяо, ступай к тому человеку и просто задай ему пять вопросов:
Куда устремляется Великое Дао, и что есть Инь и Ян?
Между следованием и противодействием, где ухватить жизнь?
Все духи едины в своей основе, в чем же разница между изначальным и приобретенным?
Небо и Земля имеют предел, что же пребудет вечно?
Ныне я пришла, о чем думы твои, господин?
Если он ответит так:
Куда устремляется Великое Дао, там все сущее есть Инь и Ян.
Между следованием и противодействием, внимай сердцу и усмиряй желания.
Все духи едины в своей основе, изначальное и приобретенное суть одно.
Небо и Земля имеют предел, лишь воля пребудет вечно.
Ныне ты пришла — развеяла мои думы.
Значит, этот человек — твоя сужденная судьбой пара для совместного пути к Дао, с которым ты вкусишь плоды любви».
По этим пяти вопросам и ответам было видно, что Тунтянь-цзяочжу обладает невероятно глубоким уровнем совершенствования и способен напрямую толковать Дао.
Может, придумать другой вариант ответов?
В голове Ли Чаншоу внезапно всплыла картина, как магическая схема с четырьмя мечами гонится за ним, желая прикончить, и он невольно вздрогнул несколько раз.
В этот момент даос Добао все еще удерживал его бумажного даоса, без конца напоминая эти пять ответов и заставляя сопоставлять их пункт за пунктом, чтобы Ли Чаншоу, упаси Небо, не зазубрил их механически, ведь Юньсяо-сяньцзы могла сменить порядок.
Ли Чаншоу тихо вздохнул — решение уже созрело в его голове.
Его истинное тело через массив перемещения по земным жилам, расположенный под алхимической лабораторией пика Сяоцюнфэн, покинуло ворота секты и направилось к побережью Восточного моря.
Он рассчитал прямой путь от острова Трех Бессмертных до Дусяньмэнь, нашел живописный прибрежный городок и, встав посреди рощи цветущих персиков, стал спокойно ждать, когда Юньсяо-сяньцзы прибудет с востока.
Он добровольно вышел навстречу, чтобы не раскрывать местоположение Дусяньмэнь даосу Добао.
А причина, по которой он использовал истинное тело…
Святой-лаое смотрит!
Если бы он снова попытался отделаться бумажным даосом, мечи Чжусянь могли бы не ограничиться простым предупреждением!
Тем временем в земляной норе даос Добао уже достал то самое знакомое драгоценное зеркало, подышал на него, применил магическую технику и явил место, где находилось истинное тело Ли Чаншоу.
Глаза даоса Добао блеснули. Он посмотрел на седовласого старого небожителя рядом с собой, затем на молодого даоса в зеркале и понимающе рассмеялся.
Тут же даос Добао, прихватив бумажного даоса Ли Чаншоу, отправился к Восточному морю и спрятался неподалеку от того места, где находился Ли Чаншоу.
Истинное тело Ли Чаншоу еще не дождалось Владычицы Юньсяо, как вдруг со стороны бумажного даоса…
— Старший брат-наставник?
Мягкий зов донесся издалека, и два луча света пронеслись мимо, превратившись в два прекрасных силуэта.
Та, что слева, в платье из золотого газа и простом венце феникса, с яшмовыми подвесками, подчеркивающими талию, была грациозна и слегка чарующа. Её высокая фигура и властная аура, а также несколько золотых шёлковых лент, порхающих вокруг тела, рождали образ, исполненный отрешённости от мирской суеты и поразительного величия.
- Фэншэнь (封神, fēngshén) — «Возведение в ранг богов», великое бедствие, в ходе которого бессмертные гибли, попадая в одноименный список, чтобы стать небесными чиновниками. ↩︎
- Да-е (大爷, dàyé) — «дедушка» или «дядюшка», уважительное обращение к пожилому мужчине или старшему в иерархии. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
