В глазах Ли Чаншоу промелькнула тень тоски, но он рассудительно сменил тему, чтобы не смущать сяньцзы.
Роман с могущественной воительницей Хунхуан1 воистину требовал в сто крат больше душевных сил.
В то же время в море Хаоса, в полуразрушенной пещере, что находилась в месте схождения даосских принципов, где Ли Чаншоу и Юньсяо-шицзе в прошлый раз «чмокнулись».
……
— Невозможно! — воскликнул он. — Это абсолютно невозможно!
— Прошло уже столько времени, почему этот чужестранец до сих пор не ищет меня?
— Неужели моих намёков было слишком мало, или же он слишком глуп?
Внутри пещеры, оставшейся от старой оболочки Куньпэна, сам Куньпэн, приняв человеческий облик, расхаживал взад-вперёд, и взгляд его был чрезвычайно острым.
Проклятье!
Ему оставался всего один шаг, чтобы стереть метку, которую тот мерзавец когда-то запечатлел в его первозданном духе, и обрести истинную свободу!
Ранее он даже рискнул показаться в Сюаньдучэне — неужели этой искренности всё ещё недостаточно?
Хотя, отчасти это и было вынужденным шагом.
Куньпэн на самом деле не понимал, почему, согласно вестям от тяньмо, проникших в Хунхуан, в мире в одночасье появилось огромное количество слухов о «воплощении Куньпэна» и его «втором первозданном духе».
Он подготовил свою старую оболочку почти безупречно: даже когда она несколько раз сталкивалась в море Хаоса с одним вспыльчивым святым, в ней не было обнаружено ни малейшего изъяна.
Но почему же, когда эта оболочка была разумно и обоснованно сражена тем чужестранцем, в Хунхуан вместо этого возникли слухи, разоблачившие его замысел?
Что касается упоминаемого в слухах Милэ из Западного учения…
Это лишь никчёмный и близорукий юнец, не представляющий угрозы, и уж тем более не имеющий к нему никакого отношения.
В Западном учении только Цзеинь Даожэнь — по-настоящему грозная фигура, остальные же… так себе.
Шаги Куньпэна замедлились, в его глазах промелькнула жестокая решимость, но следом за ней — глубокое опасение.
Ни в коем случае нельзя недооценивать существ, имеющих те же корни, что и тот мерзавец.
Эти чужестранцы, каждый из них сердцем чернее и грязнее меня в десятки и сотни раз!
Конечно, нынешний чужестранец, скорее всего, не чета тогдашнему, ведь тот в понимании Яоши Куньпэна был воплощением крайнего коварства и хитроумия.
Где же я допустил ошибку? Или моя дурная слава столь велика, что этот юнец-чужестранец не смеет явиться в море Хаоса?
Говоря об этом, Куньпэн тоже чувствовал некоторое уныние.
Он не считал себя благодетельным существом, и в господствующих представлениях разных эпох Хунхуан он всегда был злобным созданием, но всё же далеко не дотягивал до степени «абсолютного зла».
В древние времена он просто действовал по правилам Хунхуан: убивал ради сокровищ, прятался и бегал, не гнушаясь никакими средствами, чтобы стать сильнее.
В эпоху великого бедствия драконов и фениксов и на закате древности таков был образ жизни всех существ Хунхуан.
Во времена Демонического двора он зачастую был лишь рупором Императора Демонов. Некоторые злые деяния и дурную славу он принимал на себя ради Императора, получая за это соответствующее вознаграждение, стоя ниже двух владык двора, но выше десяти тысяч демонов.
Своё имя Яоши он получил главным образом за участие в создании построения «Звёздный строй Неба и Земли».
Часто Император Демонов, восседая на высоком троне, просто ждал, когда он заговорит, ждал, когда кто-то внесёт предложение.
Не мог же Император Демонов прямо сказать: «Наш Небесный Двор патрулирует мир от имени Небес, поэтому мы можем безжалостно убивать других существ и выплавлять из них артефакты, укрепляющие нашу мощь».
Непременно Император Демонов заранее советовался с ним, давал своему министру некие выгоды, чтобы тот по собственной инициативе подал прошение во время совета.
В итоге слава о милосердии и справедливости доставалась Императору Демонов, а клеймо жестокого Яоши — ему.
Впрочем, Куньпэна это не заботило.
— Хм! Маленький паршивец!
Куньпэн прищурился, в глубине его души вспыхнуло ярое намерение убить. Порывшись в рукаве, он достал несколько чёрных магических жемчужин и небрежно бросил их в сторону.
Раздалось несколько глухих хлопков, и из жемчужин вылетели несколько чёрных теней, принявших женский облик, и преклонили колено позади Куньпэна.
Они не были существами Хунхуан, но походили на них. Их лица и фигуры соответствовали облику сяньцзы из Хунхуан. В этом мире, где у сяньцзы обычно есть врождённый эффект «мягкого свечения», они могли считаться красавицами и обладали едва уловимым «иноземным очарованием».
На губах Куньпэна появилась слабая улыбка.
Слабость этого маленького чужестранца, возможно, была такой же, как и у его предшественника-мерзавца — полное отсутствие сопротивления перед подобным.
Погоди же!
Этот бедный даос непременно даст тебе узнать последствия попытки одурачить меня!
— Слушайте мой приказ, о Ша!
Так, спустя три месяца.
На заднем дворе дворца Тайбай, на пике Сяоцюнфэн, перед алхимической лабораторией, в лучах яркого солнца.
Одетая в короткую юбку Линъэ-сяньцзы, собрав волосы в два пучка, сидела на плетёном коврике перед дверью лаборатории. Сложив ладони в ритуальном жесте бао юань гуй и2, она молча предавалась самосовершенствованию с закрытыми глазами.
Ли Чаншоу полулежал в кресле-качалке, перед ним парило бронзовое зеркало, а рядом летали сладости и горячий чай.
В зеркале Ян Цзянь в одиночку упоённо прорывался сквозь вражеские ряды, а в небе отряд небесных воинов и генералов бил в барабаны и размахивал знамёнами, подбадривая его.
В это время, когда Небесный Двор в целом старался не привлекать внимания, иметь необычайно активного генерала, которому Западное учение не решалось мстить, было весьма неплохо.
Раз уж Ян Цзянь выбрал этот путь, чуть позже Ли Чаншоу поможет ему с продвижением: приумножит славу и увеличит влияние.
Путь Ян Цзянь выбрал сам, и на этот раз Тайбай Цзиньсин Ли Чангэн нисколько не интриговал, а просто действовал по обстоятельствам.
Вскоре Линъэ-сяньцзы открыла глаза и спросила:
— Старший соученик, нужно ли сменить чай?
— Не стоит так утруждаться, — Ли Чаншоу сказал это так, словно упоминал о пустяке. — Если в будущем представится случай, я отвезу тебя взглянуть на мою родину.
Договорив, Ли Чаншоу встал и размял кости.
Время пришло, пора спускаться в мир смертных, чтобы возглавить дело наследования престола «Владыки Поднебесной» и основания государства племени Шан.
Интересно, даст ли Небесное Дао на этот раз заслуги-гундэ, чтобы восполнить его несчастное золотое тело личных заслуг, завершённое на девяносто восемь процентов?
— О.
Линъэ-сяньцзы отозвалась и опустила голову, изучая содержание нефритового талисмана. Лишь когда Ли Чаншоу улетел на облаке, она слегка опешила.
«Родина? Поклониться родителям старшего соученика? Получить его официальное признание?»
Пум!
Ли Чаншоу с величайшим изумлением «уставился» своим бессмертным восприятием на место перед лабораторией. Он увидел, как над лбом Линъэ-сяньцзы поднялось маленькое грибовидное облако, её изящное тело закачалось, а в глазах закружились спирали.
И о чём, о чём она только могла подумать?
«Если в будущем родится мальчик, назовём его Ли Чжэн, а если девочка — Ли Сян! Можно ещё Хаожань или Яньжань! Как старшему братику-соученику понравится! Ин~»
- Хунхуан (洪荒, hónghuāng) — «Великие Пустоши», мифологическая эпоха первозданного хаоса, предшествовавшая упорядочиванию мира. ↩︎
- Бао юань гуй и (抱元归一, bào yuán guī yī) — «удерживать первоначальное и возвращаться к единому», даосская медитативная практика сосредоточения духа и объединения внутренних сил. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
