Нефритовая статуя Шэнму высотой в пять чжанов высилась прямо посреди главного зала, источая слабое сияние, однако её лицо и прическа были сокрыты белой тканью.
«Шэнму не являет истинный облик» — в этом выражалось высшее почтение, которое смертные в те времена могли проявить к Шэнму-няннян.
Когда Дисинь закончил осмотр зала, старый настоятель спросил, следует ли немедленно начинать священный обряд, на что Дисинь ответил:
— Не стоит усложнять. Одинокий1 преподнесет подношения и просто поклонится Шэнму.
Старый настоятель, разумеется, не посмел возразить, а немногие сановники и так знали нрав великого вана, поэтому не стали докучать замечаниями о нарушении пышных ритуалов.
Вскоре воины внесли жареных овец и быков, плоды и сладости. Дисинь взял три палочки благовоний, с серьезным видом поклонился статуе Шэнму и воткнул их в курильницу.
Дисинь отступил на несколько шагов, воины сбоку подложили мягкий мат, после чего правитель, подобрав полы одеяния, во главе чиновников, полководцев и стражников, находившихся внутри и снаружи зала, медленно опустился на колени.
В этот миг Ли Чаншоу внезапно понял, зачем Дисинь прибыл на поклонение статуе Шэнму.
Группу жриц полностью оттеснили, не позволив им участвовать ни в одном этапе обряда. Одной лишь фразой «пусть всё будет просто» Дисинь отсек их от ритуала, тем самым сосредоточив божественную власть в своих руках.
Этот ход был поистине искусен.
И в этот самый миг!
Слух Ли Чаншоу уловил движение. Совершая поклонение перед статуей Шэнму, он вдруг вскинул руку и указал пальцем в сторону Дисиня.
Там, где взору смертных не дано проникнуть, в сторону Дисиня метнулось бледно-фиолетовое хаогуан2, но как только Ли Чаншоу указал перстом, за спиной правителя возникло призрачное белое сияние, надежно преградившее путь лучу.
«М-м?»
Ли Чаншоу слегка прищурился. Его бумажный даос оставался неподвижен в поклоне, но сознание мгновенно переместилось.
За пределами храма Шэнму один из воинов слегка нахмурился, поднял большой палец и едва заметно надавил им в сторону главного зала.
Но на сей раз, едва он шевельнулся, чья-то большая ладонь внезапно возникла из пустоты и мертвой хваткой вцепилась в его запястье.
Воин опешил, проследил взглядом за рукой и увидел старого даоса в лазоревом халате. Его фигура казалась прозрачной, а на лице играла улыбка. Даос произнес:
— Брат по Дао, давно не виделись.
Губы воина скривились в холодной усмешке, тело несколько раз конвульсивно дернулось, и он бессильно повалился наземь.
Над телом воина заклубился бледно-голубой дым, сгустившийся в невидимый для смертных призрачный силуэт, который, заложив руки за спину, с улыбкой взирал на Ли Чаншоу.
Это был человек плотного телосложения, его лицо можно было назвать благообразным, а на губах застыла мягкая улыбка.
Западное учение, Милэ.
— Брат по Дао, кажется, ты совсем не удивлен, видя меня здесь?
Ли Чаншоу вздохнул:
— Я ожидал подобного, но не думал, что придет именно брат по Дао. О том, как ты смог вернуться в этот мир, вероятно, с соизволения Небесного Дао, не стоит и спрашивать. Только не думал я, что твой способ создания воплощений по-прежнему столь груб. Я за восемьсот ли почуял исходящий от тебя запах гнили.
Уголки рта Милэ дернулись, а в глазах сверкнула ярость.
— Ты намерен защищать правителя Шан?
Ли Чаншоу ответил лишь улыбкой. Его бумажный даос окутался слоем таинственной рифмы Дао, что позволило этому изначально слабому телу временно сравняться по силе с воплощением Милэ.
В следующее мгновение два призрачных силуэта одновременно исчезли!
Над храмом Шэнму поднялся яростный ветер, высоко в небе столкнулись черное и белое облака. Вокруг храма непрерывно преследовали друг друга две вспыхивающие точки света, но отзвуки их столкновений тут же сглаживались умелой рукой.
В результате смертные, склонившиеся в поклоне перед главным залом, совершенно не заметили этой чудесной и странной картины.
Магическая сила бумажного даоса Ли Чаншоу стремительно истощалась, но он крепко удерживал Милэ на подступах к храму, за считанные мгновения отразив десятки лучей, направленных в сторону Дисиня.
В зале Дисинь уже начал подниматься, вслед за ним медленно встали сановники и военачальники. Обряд поклонения был завершен.
Милэ понял, что возможность упущена. Холодно хмыкнув, он вместе с Ли Чаншоу явил свой облик в горах в нескольких десятках ли от храма.
На губах Ли Чаншоу играла легкая улыбка, магическая сила его бумажного даоса была на исходе.
Милэ бесстрастно произнес:
— Ли Чангэн, знаешь ли ты, по чьему приказу действует бедный даос?
— Раз ты задаешь такой вопрос, ответ очевиден, — ответил Ли Чаншоу, заложив руки за спину.
— И ты всё равно смеешь так поступать? — Милэ холодно усмехнулся. — Неужели не боишься, что мы с тобой поменяемся местами и ты окажешься в моем прежнем положении?
Ли Чаншоу вздохнул:
— То, что я защищаю — лишь звание Императора людей, то же, что делаешь ты — прямое нарушение небесных законов. Неужели не боишься отдачи от цицюань человеческого рода? Ты можешь в любой момент пойти и очернить меня, но подождем и увидим, кто именно пойдет под очистку.
Милэ лишь скривил губы и не стал более тратить слова. Его воплощение рассеялось по ветру, оставив лишь фразу:
— Ли Чангэн, мы с тобой еще сочтемся.
Ли Чаншоу пренебрежительно фыркнул:
— Жду в любое время.
Неужели этот Милэ стал тайной пешкой Небесного Дао?
Если он остановил Милэ, значит ли это, что Дисинь нормально завершит обряд и не совершит того поступка с «начертанием стихов»?
Неужели великое бедствие Инвеституры Богов так легко сменило свое основное направление из-за его вмешательства?
Если действовало Западное учение или само Небесное Дао, то почему всё было устроено так просто? Прислали Милэ мутить воду, совершенно проигнорировав его, обычного влиятельного сановника Небесного двора…
В душе Ли Чаншоу множились сомнения. Он уже собирался обернуться к храму и перенести сознание в бумажного даоса с меткой «Чиновник», находившегося рядом с Дисинем, как вдруг его Дао-сердце необъяснимо дрогнуло.
А-ан — раздался внезапный, пронзительный и призрачный рык.
Бумажный даос Ли Чаншоу в лесу резко вскинул голову к небу.
Там Золотой дракон удачи Императора людей яростно ревел, оскалив зубы и выпустив когти, словно желая взмыть в вышину, но его огромное тело замерло на облаках, не в силах шевельнуться.
Глаза Ли Чаншоу вспыхнули божественным светом, и он увидел, как с высоты стремительно падает луч черного света.
В главном зале храма Дисинь, уже собиравшийся перешагнуть через порог, необъяснимо замер. Заложив руки за спину, он обернулся к нефритовой статуе Шэнму.
— Почему эта Шэнму-няннян скрывает свой лик?
***
В лесу за храмом Ли Чаншоу поначалу безмолвствовал, взор его был исполнен невыразимой сложности. Вскоре на его губах появилась самоироничная улыбка, фигура была поглощена пламенем, а пепел развеялся по ветру.
Небесное Дао уже до такой степени не скрывается и действует столь беззастенчиво?
Золотой дракон удачи скован — о таком не слыхивали.
У земного вана внезапно проснулся «интерес» — такого не видывали.
Земной владыка, Император людей, может быть столь бесцеремонно использован Небесным Дао, которое даже не пожелало соблюсти формальности. После неудачи Милэ оно вмешалось лично…
Почему не явится Даоцзу?
Или же всё это происходит по его воле?
Как теперь сможет спокойно спать в пещере Огненных Облаков старец, лежащий на дне озера?
Небесный двор, чья легитимность зиждется на власти Небесного Дао, как он сможет в будущем носить имя «справедливости»?
Ли Чаншоу предполагал разные варианты. Думал, что Чжуньти снова нанесет удар; думал, что за годы правления характер Дисиня будет понемногу изменен; думал…
Но он не ожидал, что для исполнения этого, по сути, призрачного сценария будет выбран самый примитивный путь.
На то, что последует дальше, можно и не смотреть.
Как сдержать Небесное Дао?
Хунхуан и впрямь… слишком опасен.
***
- Одинокий (寡人, guǎrén) — букв. «человек малой добродетели», уничижительное самоназвание, которое использовали правители древнего Китая при обращении к себе. ↩︎
- Хаогуан (毫光, háoguāng) — тонкое божественное сияние, исходящее от бессмертных сущностей или артефактов. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
