Он был на удивление откровенен, выставляя перед ней свои постыдные злые помыслы, ничуть их не скрывая.
Ло Вэй слушала его, и к горлу подкатывала тошнота, а по спине пробегал холод.
Она вспомнила, как Сун Лань с восхищением рассказывал ей, что Е Тинъянь заранее предвидел, что кто-то использует его связь с Шэнь Суем как зацепку. И в тот же миг, как с Шэнь Суем случилась беда, он написал полный праведного гнева манифест.
Неудивительно… Неудивительно, что всего за несколько дней в Бэйю он смог заставить Сун Ланя полностью довериться ему и признать своим близким другом.
Дело не в том, что он прозревал человеческие сердца или разгадал мысли Сун Ланя — просто они были слишком похожи и лучше всех понимали ту скрытую от глаз тьму друг в друге.
Ей было не до смеха, но она заставила себя не выдать ни малейшего замешательства. Е Тинъянь продолжал говорить, и каждое его слово оседало в сердце, словно ядовитая змея.
Ледяной холод, неистовство и полный беспорядок.
— Я знаю, что его величество долгие годы пользовался заботой старшего брата, и в сердце его должны были жить чувства, но я также знаю, что никто не пожелает всю жизнь быть лишь тем, о ком заботятся, особенно правитель. Поднося карту его величеству, я тоже ставил на кон всё, и теперь вижу, что не прогадал. Государь понимает подданного, подданный понимает государя — это должно стать красивой историей. Теперь Нянян — супруга его величества. Разве можно не проникнуться той невыразимой мукой, что терзала его прежде?
Он произнес всё это на одном дыхании, так что даже кончик языка онемел.
Для Ло Вэй эти слова были лишь обычным признанием, но для него самого они были сродни мучительной казни линьчи. Он отчетливо сознавал их бездушие, но всё же надеялся увидеть на ее лице хоть тень отвращения, вызванного этими словами.
Если проявить еще больше смелости, отдаться самым несбыточным фантазиям — быть может, ради их многолетней привязанности она скажет хоть слово в защиту покойного наследного принца? Пусть даже одно-единственное слово?
Призрачные надежды рухнули окончательно.
Ло Вэй слушала, и на ее лице не отразилось ни малейшей перемены, не промелькнуло ни единого чувства — лишь мертвенная, пустая тишина.
После недолгого молчания она даже снова коснулась его щеки и с непонятным смыслом похвалила:
— Хорошо, весьма хорошо.
В тот миг Е Тинъянь уставился на ее тонкую шею, чувствуя, что по-настоящему хочет ее убить.
За первые двадцать лет жизни, проведенных среди книг мудрецов, у него ни разу не возникало жестоких порывов. Но теперь, стоя перед ней, он всё отчетливее ощущал, настанет день, когда он отбросит всякое «благородство», «чистоту помыслов» и «конфуцианское учение», чтобы сгинуть вместе с ней, подобно тому как в одном огне гибнут и яшма с камнем, и душистые травы с сорняками1.
Впрочем, ныне он без страха совершал дерзкий поступок, вожделея государыню, а она без тени смущения принимала это бесчестье, предавая небесную милость. Обоим им было нечего скрывать друг от друга, оба были неспокойны телом и душой, и Дао не могло направить их2 — возможно, это тоже можно было считать своего рода встречей на разных путях.
Ло Вэй закрыла глаза, наконец осознав, чем именно Е Тинъянь походил на Сун Лина. Не говоря о внешности, если сравнить Сун Лина с луной в зените, а Сун Ланя — с глубоким ночным мраком, то Е Тинъянь был самой настоящей тьмой, которая во что бы то ни стало желала ухватить отблеск лунного света, чтобы прикрыть наготу своего естества.
Раньше она знала его недостаточно и полагала, что, хоть этот человек и искушен в интригах, в душе его царит незапятнанная чистота, дух подобен осенним водам, а кости — благородной яшме, и за всеми его уловками скрывается нечто иное.
Оказалось, она лишь слишком тосковала, отчего и возникло это великое заблуждение. Само сравнение его с Сун Лином было оскорблением для Сун Лина.
К чему искать в нем величие духа и благородство, к чему питать напрасные надежды?
Она холодно усмехнулась и только успела открыть глаза, как ее, еще не успевшую произнести ни слова, грубой силой стащили с табурета прямо в объятия Е Тинъяня.
Е Тинъянь притянул ее к себе и обнял. Сначала он стоял на коленях у ее ног, но теперь, завершая движение, сел на пятки. Заметив ее растерянность, он почувствовал мимолетное злорадство:
— нянян, вы закончили расспросы?
На миг в Ло Вэй вспыхнул гнев, но она тут же успокоилась. Его двусмысленная улыбка вызвала у нее беспричинное отвращение, но от него пахло жасмином и сандалом, и, если бы она закрыла глаза, этот аромат мог бы сойти за настоящий.
Неужели он думал, что этими повторяющимися дерзкими выходками сможет подчинить ее своей воле? Ей было всё равно, для нее это не было никакой неволей.
Тогда Ло Вэй внезапно с силой высвободила руки, обхватила ими лицо Е Тинъяня и коснулась его губ легким, словно полет стрекозы, поцелуем.
— Теперь ты видишь мою искренность?
Е Тинъянь не ожидал от нее такого шага. Его тело напряглось, и он хрипло позвал:
— нянян…
Ло Вэй ответила:
— Не говори ничего.
Она закрыла глаза и целовала его, казалось бы, очень сосредоточенно, но, когда он замолк по ее просьбе, он тут же заметил ее рассеянность.
О ком она думала, когда целовала его?
Сейчас он всего лишь чиновник из внешнего двора, а она уже позволяет себе подобное. У нее много доверенных лиц в совете, неужели кто-то еще удостаивался такого обращения? В конце концов, как и говорил Пэй Си, он наверняка был далеко не единственным.
Тогда Е Тинъянь с некоторой долей ярости коснулся ладонью ее затылка и, перехватив инициативу, с силой прильнул к ее губам.
Ло Вэй крепко сжала зубы, не желая уступать, и тогда Е Тинъянь слегка прикусил ее нижнюю губу. Застав ее врасплох, он наконец смог добиться глубокого поцелуя.
В постели Ло Вэй ненавидела поцелуи Сун Ланя и почти никогда не позволяла себе подобной близости с ним. Однако Е Тинъянь не был маленьким императором, который нуждался в ней. Он без колебаний сорвал с себя личину благородного мужа и действовал бесстыдно.
На этот раз он не растерялся из-за ее дерзости, Ло Вэй даже не понимала, откуда в ней взялись эти яростные чувства.
Е Тинъянь целовал ее так, словно умирал от жажды, но в его сердце разливалась скорбь. Он вспомнил их первый поцелуй — это случилось весной на десятом году их знакомства.
Су Чжоуду был тяжело болен, и он часто покидал дворец вместе с отцом-императором, чтобы навестить его в поместье. Юная девушка в простом белом платье сидела у деревянного окна под сенью цветущей хайтан и безучастно смотрела вдаль.
Он знал, что Гао-ди и Су Чжоуду намеревались обручить их, и в Министерстве церемоний в эти дни уже начали составлять указ о назначении ее тайцзы-фэй.
Ло Вэй подняла голову и, увидев, что он приближается сквозь дождь из лепестков, улыбнулась:
После того как его провозгласили наследником престола, она стала называть его именно так.
Он сухо спросил:
— У меня появился кусок необработанной яшмы, я хочу вырезать что-нибудь и подарить тебе. Какой узор тебе по душе?
— Любой будет хорош.
Ло Вэй сидела под деревом с покрасневшими глазами, а он молча стоял перед ней. Лепестки усыпали их плечи, но никто не спешил смахнуть эти знаки нежной привязанности.
Наконец он решился и тихо произнес:
— Вэй-Вэй, Министерство уже подготовило указ, но я всё же хочу спросить тебя…
— Согласна ли ты выйти за меня замуж, поселиться в восточном дворце и стать моей женой?
Они провели бок о бок столько лет, понимая друг друга без слов, но он впервые открыто выразил свои чувства.
Даже зная о ее любви, он не мог сдержать волнения, когда эти слова сорвались с его губ.
- Яшма и камни гибнут вместе, душистые травы и сорняки сгорают в одном огне (金石俱碎、兰艾同焚, jīn shí jù suì, lán ài tóng fén) — метафора полного и беспощадного уничтожения как прекрасного, так и никчемного. ↩︎
- Тело и душа неспокойны, Дао не несет их (身心不定、道之不载, shēn xīn bù dìng, dào zhī bù zài) — состояние утраты внутреннего равновесия и отсутствия моральной опоры. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
