Он наконец изменился в лице и поспешно шагнул вперед. Поддержав ее за плечи, он глухо позвал:
— Нин Лэ!
Сун Чжиюй мертвой хваткой вцепилась в его руки. С трудом переведя дух, она произнесла с недоверием:
— Ты… кто ты? Императорский брат?
Е Тинъянь сжал ее горло и быстро ударил в спину, пытаясь заставить ее выплюнуть проглоченный яд, но все было напрасно. Он в некотором замешательстве обнял ее и прошептал:
— Зачем ты приняла яд? Я еще сегодня подменил яд Сун Ланя. Я свалил вину на тебя лишь для того, чтобы вызволить тебя из поместья принцессы. Тогда, когда я подарил тебе цинь «Шаотун», ты говорила, что очень хочешь лично отправиться в Сюйчжоу к учителю Чжэншоу учиться игре на цине, и что не беда, даже если бы пришлось оставить титул принцессы. И еще твоя мать…
— Ха-ха-ха-ха-ха, — услышав его слова, Сун Чжиюй наконец все поняла. Она замерла на мгновение и мучительно рассмеялась. Кровь во рту скапливалась все быстрее, окрашивая его рукава. — Даже Су Сюй знала, что с грузом тех тысячи двухсот сорока одной человеческой жизни мне не выжить… Второй брат… второй брат! Разве ты не вернулся, чтобы отомстить? Почему же ты до сих пор такой мягкосердечный!
Ее дыхание становилось все слабее, взгляд начал рассеиваться. Е Тинъянь наконец не смог удержать позолоченную чашу с вином, его рука дрогнула, и чаша опрокинулась в пруд сбоку.
— Ты все же моя кровная родня…
— Не будь глупцом, это мы раньше не понимали. В императорской семье так называемое величие цветов тандэ1… только ты один принимал это всерьез, — Сун Чжиюй часто затрясла головой. Вдруг она словно что-то вспомнила, широко раскрыла глаза и бессвязно заговорила: — Второй брат… я передала Су Сюй, разве ты не знаешь? Су Сюй давно знала, она не… не…
С далеких гор донесся резкий звук струны циня. Неизвестно, оттого ли, что здесь было не так тепло, как во дворе, лотосы в пруду еще не распустились. Ветер пронесся над тяжелыми бутонами, раскачивая их из стороны в сторону.
Дыхание покинуло ее, она с сожалением опустила руку, так и не договорив того, что хотела.
«Что же ты хотела мне сказать?»
Е Тинъянь в оцепенении вышел из сада принцессы. Гвардейцы Чжуцюэ, ждавшие долгое время, больше ни о чем не спрашивали и вошли внутрь, чтобы заняться телом принцессы. Только Юань Мин, заметив его странное состояние, прыгнул вслед за ним в повозку.
— Гунцзы, в плане есть какие-то недочеты?
Ответа не последовало. Юань Мин поднял голову и увидел, что Е Тинъянь тупо смотрит на свои руки.
Только что кровь Сун Чжиюй попала лишь на его рукава, на этих руках не было ни капли.
Однако Е Тинъянь низко опустил голову, вглядываясь в них, и чем дольше смотрел, тем страшнее становилось зрелище — бледные кисти, кровь в них почти не просвечивала. Они были такими тонкими и красивыми, они держали символы государственной власти, держали руку возлюбленной, они пропитались холодным потом близкого человека, но все еще казались чистыми.
Лишь он один, следуя за переплетением линий на ладонях и по венам, в которых бурлила кровь, видел скрытую под ними тень коварства.
С восточной горы донесся голос, вопрошавший: «Как это еще можно называть „путем“?» и говоривший: «Я не делаю этого, потому что презираю».
Слова переплетались в сплошном хаосе. Он закрыл глаза, пытаясь успокоиться, но в темноте увидел, как Сун Лань вонзает короткий меч ему в грудь. Картина внезапно сменилась. Меч в руке превратился в кисть с красной тушью, и он, держа эту кисть, медленно выводил строку в материалах дела: «Служащие дворца засвидетельствовали, что принцесса Нин Лэ Сун Чжиюй была зачинщицей покушения на императрицу, подданный завершил представление доказательств».
Юань Мин, видя, что он долго не отвечает, невольно вздрогнул и уже собирался спросить снова, но услышал, как Е Тинъянь бормочет про себя:
— Да, я и он… тоже ничем не отличаемся…
Опершись на стенку повозки, он вспомнил Лу Хэна, вспомнил Линь Чжао. Пусть даже он подал прошение и сохранил жизнь трем ветвям рода Линь, разве можно до конца исчислить все потери?
Затем он вспомнил месяц в беспросветной тюрьме, вспомнил половину жизни, что была разрушена. Ненависть и растерянность переплелись, и в этот миг не было слов, чтобы описать их.
В конце концов все звуки внезапно исчезли. В полузабытьи он словно вернулся в то время, когда смертники Е Сань ценой своих жизней спасли его из внутреннего дворца. Тогда он точно так же опирался на стенку повозки, весь израненный и ослепший. Повозка проезжала через шумную толпу, и он слышал, как снаружи люди хором декламируют стихотворение. Каждое слово достигало его ушей, но он никак не мог понять, что они значат.
«Скорблю о Золотом небе2, из глубокого мрака выходит синий носорог, призываю душу прямо в лазурные выси».
Чью душу вы призываете? Кого провожаете в лазурные выси?
На четвертом году под девизом Цзинхэ, за день до праздника Дуаньу, старшая принцесса Нин Лэ Сун Чжиюй скончалась в своем поместье. О смерти не объявляли, весть о кончине разнеслась лишь осенью.
Принцесса с юных лет обожала литературу и обладала ярким характером. Позже, по неизвестным причинам, она стала вести затворнический образ жизни и так и не вышла замуж. Люди гадали: возможно, из-за того, что самое известное стихотворение в ее жизни привело к кровавой трагедии, принцесса была слишком охвачена чувством вины и в итоге угасла от тоски.
Только все эти догадки в конце концов рассеялись подобно плывущим облакам, обратившись в летописях в краткое слово «скончалась».
* * * * *
На третьем году под девизом Тяньхоу, сразу после кануна Нового года, первый месяц все еще был суровым и холодным, с редкими звездами и тусклой луной.
Болезнь императора затянулась уже более чем на месяц. Глава императорской академии медицины призвал даже своего старого наставника, но улучшений почти не наблюдалось.
За день до праздника Фонарей, когда Сун Лин вел принцев и принцесс прислуживать больному, он предложил отменить в этом году великое жертвоприношение на реке Бяньхэ, заменив его ритуалом моления о благословении.
Первый министр высказался против, заявив, что ритуалы нельзя упразднять.
Император, все обдумав, настоял на том, чтобы наследный принц совершил великое жертвоприношение вместо него. Смысл этого был ясен всем: император уже смирился со своей немощью и фактом скорой смерти и начал создавать почву для воцарения нового монарха.
Сун Лин, облачившись в церемониальное одеяние, вернулся, чтобы откланяться. Императорский выезд потянулся из зала Ганьфан. Сун Чжиюй опустилась на колени вместе со всеми, выкрикивая «тысячу лет».
Она не была особо удивлена. Сун Лин в двенадцать лет был провозглашен наследным принцем и был истинным избранником небес. Он обладал не только доброй славой и любовью народа, но и весьма заботился о братьях и сестрах. В покоях внутреннего двора ни у кого даже не возникало мысли о борьбе с ним за престол.
Только супруга наследника была несколько неприятной — Су Ло Вэй была знакома ей с детства и была одной из немногих девушек из знатных семей, встреченных ею в императорском дворе, кто не желал ей уступать. Позже, когда Гань Шилан вошел во дворец, они вдвоем соревновались в каллиграфии и литературе. В конце концов она проиграла, и между ними пробежала черная кошка.
Впрочем, если подумать, все эти обиды были лишь ребяческим духом соперничества. Сун Чжиюй, упражняясь в письме в своем поместье, с досадой думала, что из Ло Вэй должна получиться неплохая императрица. А у нее самой определенно не будет возможности блистать так же, как императрица, и ей придется безропотно принять выбор Гань Шилана.
Как же досадно об этом думать.
После того как Сун Лин покинул дворец, первый министр привел нескольких старых чиновников из правительственной палаты, чтобы поздравить с наступающим праздником Фонарей. Вслед за этим они один за другим покинули дворец. Поскольку император был болен, семейный пир в честь праздника Фонарей не состоялся, и принцев с принцессами тоже отослали из дворца.
- Величие цветов тандэ (棠棣之华, táng dì zhī huá) — классическая метафора братской любви и привязанности. ↩︎
- Скорблю о Золотом небе (哀金天, āi jīn tiān) — в китайской мифологии Золотое небо ассоциируется с осенью, временем увядания и божеством Запада. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
