Он погладил бороду и, слегка улыбнувшись, спокойно произнес:
— Если говорить о сожалениях, то за последние дни я с ужасом осознал, что в моей жизни их слишком много, а потому решил вовсе не раскаиваться. Цзы Лань, к чему тебе спрашивать, жалею я или нет? Я знаю, ты пришел лишь за тем, чтобы выяснить, что сказала мне императрица.
— Прошу, учитель, наставьте меня, — отозвался Сун Лань.
— Императрица сказала мне, — произнес Юй Цюши, — что однажды государь непременно решит избавиться от меня. И если я позволю связать себе руки и сдамся в плен1, она приложит все силы, чтобы сохранить жизнь Благородной супруге.
Сун Лань опешил:
— И только-то?
Юй Цюши громко рассмеялся:
— А что же еще?
Сун Лань всё еще не верил. Медленно и размеренно он проговорил:
— Раньше учитель не раз говорил мне…
— Да, — перебил Юй Цюши, — я не раз говорил это государю, но государь не верил. Какой смысл повторять теперь? Неважно, спит ли императрица на хворосте, пробуя желчь2, или же в самом деле ничего не ведает — в сердце государя решение о ее участи уже принято. После того как старый слуга уйдет, будет она знать или нет — не имеет значения. К чему лишние слова?
Не дожидаясь, пока Сун Лань заговорит, он продолжил:
— Императрице и вправду не нужно было ничего говорить. В тот день, когда я решил помочь государю, я уже был готов взойти на костер. Я полагал, государь понимает меня.
Сун Лань поднялся с пола и отряхнул ладони от приставшей сухой соломы.
Должно быть, осознав, что больше ничего выведать не удастся, он не стал продолжать расспросы. Лишь поправил полы одеяния и опустился перед Юй Цюши на колени.
Его лоб с глухим стуком коснулся соломы.
— Ученик сегодня бьет челом, прощаясь. Первый поклон — в знак почтения к учителю.
Юй Цюши не шелохнулся, принимая этот торжественный жест.
— Второй поклон — Великому наставнику, соблюдшему долг подданного.
— Третий поклон… Цзы Баю, что знает меня. Пусть нам не довелось стать единомышленниками среди государей и слуг, мы всё же были близкими друзьями, невзирая на годы.
Сун Лань поднял голову после последнего поклона — на его лбу уже проступил отчетливый кровоподтек.
Юй Цюши смотрел на него сверху вниз, и в его глазах вспыхивали искры сомнения: он и сам в этот миг не знал, чувствует ли он боль или раскаяние. Неужели он действительно совершил ошибку, возведя этого ребенка на трон? Покойный император был так милосерден, что пограничные смуты затянулись на десять лет. Они истощили династию, сделав ее сильной снаружи, но слабой внутри3, так что она качалась под порывами ветра и дождя4; одного взгляда было достаточно, чтобы провидеть дым грядущих сражений! Покойному императору не хватало решимости, и тогда он, Юй Цюши, железом и кровью вырвал престол для наследника. Когда потоки оскверненной крови хлынули по яшмовым ступеням императорского дворца, он не чувствовал раскаяния. Все эти годы он упивался могуществом и властью, славой и богатством, устранив при дворе всех, кто ратовал за мир с врагами на границах. Он не должен был жалеть о содеянном.
Однако слова Ло Вэй одно за другим вонзались в самое сердце.
Налоги, жизнь народа, нравы, просвещение… Эти понятия смутным гулом отдавались в его ушах, рассыпаясь пышными цветами. Она открыла ему правду о смерти покойного императора лишь для того, чтобы он признал: жертва, принесенная им вопреки суду истории и памяти потомков, была в корне ошибочным решением.
Он желал стать мудрецом, но путь, который он узрел, оказался тропой призраков из преисподней. Желал принести себя в жертву, но в итоге остался лишь одиноким человеком, предавшим чужую милость.
Как теперь смотреть в глаза облакам над горой Юйшань и весеннему ветру над реками и озерами?
Куда приведет страну этот облаченный в черное сын неба, стоящий перед ним на коленях, с тем самым коварством, которым он, Юй Цюши, когда-то восхищался?
Раскаиваться поздно.
Сун Лань еще молод, и хотя его помыслы глубоки и скрытны, он лишен истинного воспитания и просвещения. Если после его, Юй Цюши, смерти Сун Лань воспользуется случаем и избавится от императрицы, то в ближайшие пять лет он прослывет жестоким тираном. Разве можно доверить спокойствие четырех сторон света одним лишь клинкам? Стабильность внутри государства и доверие народа — это тоже война, в которой не виден пороховой дым.
Он думал, что, пока он жив, он сможет сдерживать государя, но в итоге переоценил себя и недооценил Сун Ланя. Раз Сун Лань смог взойти на трон, совершив отцеубийство, разве останется для него хоть что-то невозможное?
Остается лишь надеяться, что императрица, как и обещала, сумеет исправить эту ошибку.
Но не станет ли ее попытка спасения началом новой кровавой бури?
Эти вопросы промелькнули в его сознании, едва не пробудив внутренних демонов. Сун Лань, не ведая о его мыслях, торжественно поднялся и с печалью, в которой сквозило не то искреннее горе, не то притворство, спросил:
— Учитель, хочешь ли ты еще что-нибудь мне поручить?
Юй Цюши прижал руку к сердцу и после долгого молчания спросил:
— Какую смерть государь уготовил своему слуге?
— Сейчас разгар лета, всё живое пребывает в расцвете, — ответил Сун Лань. — Но когда придет осень, увядания не миновать. Учитель — опора государства, и я не в силах видеть тебя идущим через рынок с распущенными волосами и босыми ногами. Разве это не стало бы оскорблением и для меня самого?
Казнить за столь тяжкое преступление, как измена, прилюдно на Восточном рынке — значило бы выказать собственную неуверенность, но и ждать до осени Сун Лань не мог.
Эти слова звучали красиво, но на деле означали тайную казнь здесь же, в темнице.
Юй Цюши приоткрыл рот, понимая, что не вправе больше спрашивать о судьбе детей. В конце концов он лишь промолвил:
— Слуга… благодарит государя за милость. Луна сегодня так хороша. Какое сегодня число?
— Завтра праздник Чжунъюань5, — ответил Сун Лань.
Юй Цюши задумался.
— В праздник призраков слишком много душ, боюсь, путь в преисподнюю будет забит. Прошу у государя милости: позволь мне пережить этот день и отправиться в путь, когда луна всё еще будет полной.
Не шестнадцатого, так семнадцатого числа.
Сун Лань поразмыслил и согласился. Он отвернулся, коснулся рукой холодного замка и тихо произнес:
— Здесь мрачно и холодно. Когда придет срок, я прикажу перевести учителя во внутренний двор, чтобы ты мог полюбоваться луной. Хорошо?
— Как нельзя лучше, — отозвался Юй Цюши.
Сун Лань снова вздохнул:
— Только я не смогу прийти, чтобы проводить учителя в последний путь. Боюсь, что слезы мои будут лишь докучать тебе. Я пришлю Тин Яня, чтобы он составил учителю компанию за чашей вина. Ты ведь знаешь, он всегда хотел выпить с тобой.
Юй Цюши помолчал немного и лишь затем ответил:
— Что ж, это будет прекрасно. Слуга… не находит слов, чтобы выразить благодарность. Прощайте, государь.
— Неужели учитель больше не желает называть меня Цзы Ланем? — спросил Сун Лань.
Ответа не последовало. Сын неба коснулся рукой сухих уголков своих глаз, обернулся с покрасневшим взором и, через силу улыбнувшись, произнес:
— Цзы Бай, пройдут годы, и мы с тобой…
Прощай.
- Позволить связать себе руки и сдаться в плен (束手就擒, shù shǒu jiù qín) — сдаться без сопротивления. ↩︎
- Спящий на хворосте и пробующий на вкус желчь (卧薪尝胆, wò xīn cháng dǎn) — образное выражение, означающее готовность переносить любые лишения ради достижения цели или мести. ↩︎
- Сильный снаружи, но слабый внутри (外强中干, wài qiáng zhōng gān) — нечто, имеющее внушительный вид, но лишенное прочности и сил на самом деле. ↩︎
- Качаться под порывами ветра и дождя (风雨飘摇, fēng yǔ piāo yáo) — находиться в крайне нестабильном, критическом положении. ↩︎
- Праздник Чжунъюань (中元节, zhōng yuán jié) — традиционный китайский праздник поминовения усопших, также известный как Праздник голодных духов. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
