В конце концов среди шума он услышал два глухих звука: «дон-дон».
Юй Цюши обмакнул палец в вино и дважды щелкнул по медному кубку, отчего брызги разлетелись во все стороны.
— Наше дело окончено, мы долго беседовали, и пусть это будет благодарностью за твой кувшин вина… Луна еще не зашла на западе, настало мое доброе время.
— Как коротка жизнь — лишь щелчок пальцами, одно мгновение1. Люди любят меня, ненавидят, винят или клевещут — чего мне бояться? Мне не нужно, чтобы мир знал меня, я лишь жалею, что ступил на ложный путь, дело не завершено, и мне не суждено его увидеть. Весеннее цветение миновало, а осенние плоды так и не созрели — о, как прискорбно!2
Луна достигла зенита. Он протянул руку и сжал рукоять короткого ножа. Внезапно поднялся ветер.
Е Тинъянь сидел на прежнем месте и безучастно спросил:
— Жалеешь ли ты о чем-нибудь?
— Почему и ты задаешь этот вопрос? — Юй Цюши закинул голову к небу, и его затуманенный взор постепенно стал острым. — С тех пор как покойный император возвысил меня, прошло двадцать три года. Разве мог я не совершить ошибок? Но если оглянуться назад и выбирать сначала, я бы снова прошел этот путь. А потому: ошибки были, но сожалений нет!
Е Тинъянь холодно усмехнулся и похвалил:
— Какая твердость духа.
Ночь сегодня была безоблачна, луна холодна и призрачна. Юй Цюши отрешенно смотрел на нее, и в его глазах, казалось, блеснули слезы:
— Всю свою жизнь я не марал рук кровью, но убил бессчетное множество людей. Сегодня луна провожает меня — поистине, Небеса милосердны. О Небеса, если бы у Небес были чувства, то и Небеса бы состарились3! Великая природа наделила меня плотью, обременила жизнью, даровала отдохновение в старости и успокоит меня смертью. То, что делает благом мою жизнь, делает благом и мою смерть!4
Он перерезал себе горло ножом и тяжело рухнул на землю.
Е Тинъянь долго сидел на месте, прежде чем поправил одежды, встал и отвесил земной поклон его телу.
— Мне тоже следовало бы называть тебя учителем. Пусть я никогда не совершал обряда в твою честь, я научился у тебя слишком, слишком многому, и не знаю, к добру это или к худу. — Он почувствовал тяжелый запах крови вокруг. — Однако если бы я открыл тебе, кто я такой, разве не исполнил бы я тем самым твое желание? Я уже вернулся из ада Авичи и теперь стал тем, кого ты выбрал.
На его лоб попала кровь. Е Тинъянь стер ее рукой и тихо рассмеялся. Кровавый след на бледной щеке сделал его прекрасным, словно пленительный призрак.
— Хотя ты говорил возвышенно, в твоей душе все же осталась обида. Но если бы ты узнал, кто я, то даже если бы твоя душа улетела в иные миры, ты был бы счастлив. А в глубине сердца я все же не желал тебе легкого конца.
* * * * *
Под той же луной Лю Минчжун быстрым шагом вошел во дворец Цюнхуа и вполголоса доложил императрице:
— Великий наставник скончался. Его Величество сказал, что сегодня останется в башне Жаньчжу, чтобы провести всю ночь в воскурении благовоний, и, вероятно, не придет во внутренний дворец.
Ло Вэй помолчала мгновение и лишь затем произнесла:
— Мне известно об этом.
Лю Минчжун долго колебался:
— Есть еще одно дело…
Ло Вэй сказала:
— Говори, не бойся.
Лю Минчжун подполз на коленях ближе и, склонившись, произнес:
— Старшая принцесса Шу Кан и ее супруг находились под домашним арестом, и всё было спокойно. Однако сегодня ночью, примерно в то время, когда ушел Великий наставник, супруг принцессы внезапно почувствовал острую боль в сердце, впал в безумие и в конце концов, сжимая руку Ее Высочества, вонзил острое оружие себе в грудь.
Ло Вэй вздрогнула и резко спросила:
— В поместье принцессы не могло быть острого оружия, чем он ранил себя?
Лю Минчжун ответил:
— Похоже, это была заточенная деревянная шпилька. Она была тупой и гладкой, неизвестно, как долго супруг принцессы точил ее, но ему удалось убить себя одним ударом. Ее Высочество была сильно напугана и хотела немедленно ехать во дворец, но в итоге передумала и лишь отправила меня передать весть Вашему Величеству.
Ло Вэй прикрыла глаза и глубоко вздохнула:
— Довольно… А что знатная наложница?
Лю Минчжун почтительно склонился:
— Гуйфэй находится в павильоне Пифан. Внутри и снаружи, помимо прислуживающих людей, стоит императорская гвардия. Не то что оружие — даже крупица вестей туда не просочится. Его Величество полагает, что гуйфэй всегда была слаба здоровьем, и если она узнает о судьбе отца и брата, то неизбежно испугается, что может навредить императорскому плоду. Поэтому всё решено отложить до следующего года.
Ло Вэй коснулась лба и вздохнула:
— Ступай.
Лю Минчжун поспешно ответил:
— Берегите себя, Ваше Величество.
Юй Цюши покончил с собой в середине часа Сюй, а когда Лю Минчжун ушел, уже наступил час Хай. Днем она проспала три шичэня, и теперь сон совсем не шел к ней.
Ло Вэй зажгла свечу у окна и, склонившись над столом, терпеливо наблюдала, как воск слой за слоем стекает вниз, превращаясь в лужицу мягкой красной грязи.
Когда свеча сгорела наполовину, за узорчатым окном раздались знакомые шаги.
Неизвестно почему, он не спешил открывать окно, и Ло Вэй тоже не шевелилась. Она видела, как он протянул руку и коснулся бумажной ширмы окна, и с улыбкой спросила:
— Что ты трогаешь? Мою тень?
Он нараспев произнес за окном:
— Когда же мы вместе у западного окна подрежем фитиль свечи…5
Ло Вэй пробормотала:
— Но я не вижу твоей тени.
На мгновение она даже усомнилась: действительно ли за окном Е Тинъянь или же это призрак старого друга из ее воображения?
Е Тинъянь тихо стоял за окном, не двигаясь и не произнося ни слова.
Ло Вэй вдруг перехотелось открывать окно. Глядя на смутную тень, она почувствовала, что хочет сказать ему так много:
— Осень еще явно не пришла, но старые друзья осыпаются, словно листья. Даже те, что еще не опали, дрожат на ветру, готовые упасть. Я стою под деревом, не в силах противостоять тоскливому осеннему ветру, и мне остается лишь беспомощно смотреть, как они уходят.
Человек за окном вздохнул, и голос его был легок, как ветер:
— Увядшие орхидеи провожают гостя по дороге в Сяньян…6
Уголки глаз Ло Вэй увлажнились, и она подхватила:
— Если бы у Небес были чувства…
В этот момент капля воска внезапно упала ей на тыльную сторону ладони, обжигая так, что она вздрогнула.
Ло Вэй мгновенно пришла в себя и осеклась.
Она потерла виски, заставляя себя успокоиться, еще раз обдумала, что ей предстоит сделать этой ночью, а затем, решившись, протянула руку и распахнула узорчатое окно.
Е Тинъянь стоял снаружи и молча смотрел на нее. Увидев ее взгляд, он произнес:
— Ты еще не договорила.
В летней ночи дул ветерок, шелестя листвой, не умолкая стрекотали цикады, и лунный свет был прекрасен. В этой картине она почувствовала одухотворенное безмолвие всего сущего.
Е Тинъянь облокотился на ее подоконник, и его голос прозвучал очень отчужденно:
— Увядшие орхидеи провожают гостя по дороге в Сяньян; если бы у Небес были чувства…
Ло Вэй улыбнулась ему.
— Если бы у Небес были чувства… то и Небеса бы состарились.
- Щелчок пальцами, одно мгновение (弹指一挥间, tán zhǐ yī huī jiān) — буддийское выражение, означающее крайне малый промежуток времени. ↩︎
- Весеннее цветение миновало, а осенние плоды так и не созрели (春华已过、秋实未结, chūn huá yǐ guò, qiū shí wèi jié) — метафора жизненного цикла; также содержит игру слов с именем Юй Цюши (秋实 — осенние плоды). ↩︎
- О Небеса, если бы у Небес были чувства, то и Небеса бы состарились (天若有情天亦老, tiān ruò yǒu qíng tiān yì lǎo) — знаменитая строка поэта Ли Хэ, означающая, что даже вечные Небеса изменились бы под гнетом печали. ↩︎
- Великая природа наделила меня плотью… (大块载形，劳生、佚老，息我，以死, dà kuài zài xíng, láo shēng, yì lǎo, xī wǒ, yǐ sǐ) — цитата из трактата «Чжуан-цзы», описывающая естественное отношение к жизни и смерти. ↩︎
- Когда же мы вместе у западного окна подрежем фитиль свечи (何当共剪西窗烛, hé dāng gòng jiǎn xī chuāng zhú) — строка Ли Шанъиня, ставшая символом тоски по встрече с близким человеком. ↩︎
- Увядшие орхидеи провожают гостя по дороге в Сяньян (衰兰送客咸阳道, shuāi lán sòng kè xián yáng dào) — строка из стихотворения Ли Хэ. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
