Вероятно, это был его последний раз, когда он искренне поклонялся Будде, молясь за упокой души старого друга.
В ночь перед отъездом из Бяньду Сун Лин сидел перед пустынным изваянием Будды и машинально вытянул гадальную палочку.
К тому времени его зрение только начало немного восстанавливаться, и он всё ещё видел нечётко. При ярком лунном свете он долго вглядывался в палочку, но так и не смог разобрать, что на ней написано.
Как раз когда он собрался бросить бамбуковую палочку обратно, подле него невесть когда возник монах Цзичэнь. Взяв её, он медленно прочёл:
— «…Жизнь человеческая подобна сну на подушке, дереву в цвету. Весною она расцветает, но когда радость иссякает, всё обращается в пустоту. Она — жемчужина в пене морской, мимолётная краса гибискуса, не стоит хранить о ней много дум».
Не дожидаясь вопроса, Цзичэнь пустился в объяснения:
— Сон на подушке — это сон о Хуаань1 под акацией. Дерево в цвету — это дерево в цвету на закате весны. Будда говорит вашему высочеству, что даже самая прекрасная жизнь свободно расцветает в сиянии весны, а с приходом осени, когда радость иссякает, увядает и гибнет. В конечном счёте это лишь оу чжу цзинь янь2 – рождающаяся на заре и умирающая в сумерках пена да цветы гибискуса — не более чем мимолётное видение. К чему так терзаться?
Луна на небе стояла туманная, ночь поздней весны была тиха.
Лишь после долгого молчания Цзичэнь услышал его самоироничный голос:
— В конце видения — лишь беспросветная тьма. Будда и не ведает: если это так, к чему было рождаться?
Сун Лин обернулся. Статуя Будды наполовину скрывалась во тьме. Он громко рассмеялся, глядя на это сострадательное золотое изваяние, а под конец даже выхватил меч и направил на него. Внезапно поднялся резкий ветер, отчего колокольчики на карнизах храма нестройно зазвенели.
Цзичэнь воочию видел, как его лицо на мгновение исказилось, а затем из внутреннего двора прилетели лепестки и нежно коснулись его плеча.
Неизвестно почему, ресницы Сун Лина мелко дрогнули, он медленно убрал меч в ножны и вдруг спросил:
— Хорош ли сегодня лунный свет?
Цзичэнь ответил:
— Сияние луны подобно воде.
Сун Лин отвернулся, поднял голову и закрыл глаза.
— Верно, луна светит всегда и вечно пребывает на небе. Какое значение имеет то, что я не вижу её ясно?
Он взял кисть, лежавшую перед Буддой, и на обратной стороне выпавшей деревянной палочки приписал фразу. Поскольку видел он плохо, слова вышли кривыми и нескладными.
Цзичэнь принял её и увидел написанное: «Ясная луна вечно озаряет весеннюю ночь».
С улыбкой монах вернул палочку в гадальный тубус.
Человек под луной уже ушёл, и лишь лепестки кружились в пустоте.
Покидая храм Сюцин, Сун Лин вспомнил, как в юности они вместе с Ло Вэй поднимались по ступеням, чтобы поклониться Будде. Они поднимались на гору Тиншань, где стоял храм Сюцин, и на гору Яньшань в Сюйчжоу, где находился храм Цзюйхуа. Во время императорских жертвоприношений на горных тропах всегда было многолюдно и шумно, а теперь здесь ни души, лишь опадающие цветы поздней весны.
— «В прежние дни на горе Тиншань шёл пир-янь3, ныне цветы опали, и человек впустую горюет…» — нараспев произнёс он и улыбнулся Чжоу Баю и его спутнику. — У третьего гунцзы ещё нет второго имени, так я сам себе его подберу.
Три года в Ючжоу.
Те события прошлого не только лишили его глаза способности выносить свет, но и оставили сердечный недуг. Когда он давал о себе знать, в ушах Сун Лина раз за разом звучал голос Сун Ланя, читавшего ему письма у подножия башни Жаньчжу. Каждое слово о ней причиняло ему невыносимую боль.
Некогда он в ярости рубил мечом стол, клянясь, что обретёт покой, лишь убив её, но никто не знал: в самой глубине души он так и не смог поверить, что Ло Вэй совершила то, о чём говорил Сун Лань.
Спустя три года он вернулся в императорский город и вновь увидел её в тени цветов хайтана.
Но это лицо стало теперь таким чужим.
Снова и снова он испытывал её, смешивая правду с ложью, но Ло Вэй больше не была той наивной, не знавшей печалей девушкой. Её маска была безупречна, без единой трещинки. Каждое оброненное слово, каждая улика неустанно вопрошали его: за что же он всё-таки цепляется?
Дверь в тайную комнату отворилась.
Неизвестно почему, Сун Лань не остался сегодня на ночь. Ло Вэй стояла в тусклом свете свечи и видела, как Е Тинъянь, сжавшись на прежнем месте, поднял на неё взор. Его глаза были багровыми. они слегка дрогнули, и по щеке скатилась слеза.
Была ли это слеза скорби или же проявление болезни глаз?
У Ло Вэй перехватило дыхание, она наклонилась, желая помочь ему подняться, но Е Тинъянь вдруг опустился перед ней на колени. Он низко склонил голову, а когда вновь поднял её, скорбь на лице полностью исчезла, сменившись бесстрастной покорностью.
Глядя снизу вверх, он увидел в её волосах золотую шпильку в виде розы, отливавшую цветом крови и золота.
Тепло в груди обратилось в осколки льда. В этот миг он не почувствовал боли, лишь холод — и благодаря этому холоду он не потерял самообладание так, как в прошлый раз в храме Сюцин.
Личные чувства, от которых он не мог отказаться, преграждённые смертями и ненавистью.
За что же он всё-таки цепляется?
— Нян-нян, — на его губах появилась спокойная улыбка. Здесь, в полумраке, Ло Вэй не видела ледяных игл в его глазах. — Зачем тебе было ставить на кон саму себя, чтобы испытать меня? Разумеется, я выберу тебя.
* * * * *
Спутанные сны нахлынули и безжалостно растаяли. Е Тинъянь так и уснул, обнимая чахлую сливу мэйхуа, а когда проснулся, солнце уже клонилось к закату.
Чжоу Чуинь дважды постучала и, отворив дверь, вошла. Увидев в комнате беспорядок и пыль, она слегка нахмурилась, но в итоге расспрашивать не стала, лишь произнесла:
— Сун Лань хочет, чтобы Янь Лан вернулся в Ючжоу.
Е Тинъянь прижал пальцы к переносице и, лишь спустя некоторое время придя в себя, спросил:
— Янь Лан согласился?
— Да, — ответила Чжоу Чуинь. — Сегодня Шу Кан ходила во дворец, по всей видимости, просила о милости — пожаловать ей титул и позволение покинуть столицу. Сун Лань тоже согласился.
— Хоть он и согласился на словах, вовсе не обязательно, что он позволит Шу Кан уехать, — Е Тинъянь с трудом успокоился и, поразмыслив, ответил: — Раньше случая не представлялось, но когда она будет покидать столицу, нужно найти способ встретиться с ней. Если Сун Лань решит расправиться с ней в пути, мы сможем её спасти.
— Есть ещё одно дело, — кивнула Чжоу Чуинь. — Скоро праздник Чунъян4. Императрица сегодня уведомила Ведомство ритуалов о намерении вновь устроить охоту.
— Вновь устроить охоту? — Е Тинъянь оторопел и переспросил: — Где именно?
Чжоу Чуинь ответила:
— На горе Гуюшань.
- Сон о Хуаань (槐安梦, huái ān mèng) — образ призрачности славы и богатства; согласно легенде, герою приснилось, что он стал правителем великой страны, которая на деле оказалась муравейником под деревом акации. ↩︎
- Оу чжу цзинь янь (沤珠槿艳, òu zhū jǐn yàn) — образы мимолётности жизни: лопающиеся пузырьки пены («жемчужины») и вянущий к вечеру цветок гибискуса. ↩︎
- Пир-янь (宴, yàn) — в первой строке стихотворения обыгрываются названия гор Тиншань (亭山) и Яньшань (宴山), слоги которых образуют второе имя героя — Тинъянь (亭宴). ↩︎
- Чунъян (重阳, chóng yáng) — традиционный праздник, отмечаемый в девятый день девятого месяца по лунному календарю. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
