— Ты совсем не боишься, что я тебя обманываю? — спросил она.
Спустя долгое время она услышала лишь одну фразу:
— Мне следовало догадаться об этом раньше…
Эти меланхоличные глаза и исходящая от него аура раз за разом напоминали ей об этом, но до сегодняшнего дня у нее никогда не возникало подобных дерзких мыслей — она действительно не смела и надеяться, что он смог вырваться из той темной бездны, из-под власти Сун Ланя.
Пройдя сквозь мрак и боль этого мира, преодолев подозрения, опасения и преграду из ненависти, он вернулся к ней невредимым.
* * * * *
Е Тинъянь толкнул тяжелые деревянные двери дворца Цюнхуа.
Сун Лань, обезумев от ярости из-за внезапного исчезновения Ло Вэй, промедлил и лишь спустя много времени вернулся из Гуюшани в столицу. После возвращения он, ссылаясь на недуг, не принимал чиновников. Прошения скопились в заднем зале Цяньфан, утренние приемы не проводились уже три дня. Сун Лань был крайне раздражен, и ему не оставалось ничего другого, кроме как призвать Е Тинъяня во дворец, чтобы обсудить дальнейшие действия.
Посреди обсуждения он вдруг заговорил и велел ему обыскать дворец Цюнхуа.
Вновь оказавшись во дворце Цюнхуа, Е Тинъянь ощутил смятение в душе и не знал, куда смотреть. Сун Лань поручил ему тщательно обыскать каждый кирпич и каждую черепицу в покоях, и, если обнаружится что-то неладное, немедленно доложить.
Чжуцюэ сновали по все еще пустующему дворцу Цюнхуа. Они действовали очень осмотрительно и при обыске почти ничего не повредили — Сун Лань запретил что-либо передвигать, и было неясно, что творится у него на уме.
Е Тинъянь шел по залу, повсюду видя привычные ей вещи. Казалось, по ним он мог вообразить, как она жила в этом дворце все эти годы.
От ее девичьих платьев не осталось и следа, розовый и белый цвета почти исчезли, в шкафу висели лишь темные церемониальные одеяния, за которыми ухаживали без особого старания.
Шпилек и колец было много, все они были разложены по видам, но с первого взгляда становилось ясно: вот эта корона нужна для торжественных пиршеств, а вот эта шпилька — для придания внушительного вида при приеме иностранных послов. У нее не было любимых безделушек, а румяна и белила накопились в большом количестве, будто она и вовсе не заботилась об украшении лица.
Вода из древесной стружки1 источала тонкий аромат роз, частый гребень был гладким и маслянистым — должно быть, это были самые часто используемые вещи.
Сун Лань, по-видимому, уже посылал людей за ее шкатулками с благовониями: самые обычные коробочки были забраны, остались лишь сандал, жасминовые и яблоневые щепы, а также лотосовые пластинки собственного изготовления.
Она накопила полный шкаф благовоний, но редко доставала их, чтобы зажечь.
Е Тинъянь шел шаг за шагом, и сердце его сжималось от боли.
Прежде чем он вошел во внутренние покои, Юань Мин, заметив его лицо, освещенное свечами, с тревогой позвал:
— Господин…
Е Тинъянь тихим голосом приказал ему:
— Никого не впускай.
Эта тесная и узкая комната… он бывал здесь столько раз, но никогда не осматривал ее так внимательно. Почему она совершала поклонение трем учениям? Почему заперла себя в этой тесной каморке? Бусины четок были истерты до такой степени, что потеряли блеск, на цине виднелись даже следы от слез — с какими чувствами она стояла здесь на коленях, проводя одну за другой сумрачные и бесконечные ночи?
Дыхание перехватило, он с мертвенно-бледным лицом подошел ближе и заметил, что висящие в комнате свитки покрыты по краям сияющей позолотой.
Буддийские изображения не украшают сусальным золотом, почему же здесь так?
Е Тинъянь протянул руку, снял свиток и расстелил его на столе, засыпанном пеплом от благовоний.
Он вспомнил, что, кажется, видел подобные картины в храме Цзихуа-сы — старый монах, присевший у ворот, лениво рассказывал им, как они спасали изображения Будды из мест, где вера была под запретом. Они использовали сусальное золото для украшения и накрывали лики Будды изображениями даосских святых, чтобы обмануть окружающих.
Глаза его покраснели, он горько разрыдался, непрерывно сдирая руками позолоту по краям, даже забыв позвать кого-нибудь, чтобы принесли нож.
Когда слой был снят, он, как и ожидалось, увидел свой прежний портрет.
За изображениями божеств конфуцианства, буддизма и даосизма скрывались портреты наследного принца Чэнмина: алое одеяние чжумин2 и венец юаньюнь3 с церемонии совершеннолетия в двенадцать лет, портрет в простом холщовом платье после возвращения из Сюйчжоу в пятнадцать лет и изображение в боевых доспехах из южного похода в семнадцать — все эти годы она не верила ни в богов, ни в будд, а преклоняла колени здесь лишь для того, чтобы поклониться единственному божеству в своем сердце.
Две тайные комнаты давно опустели, и эти три портрета, оставленные здесь, были ее намеренным вызовом Сун Ланю.
Е Тинъянь рассматривал незнакомого самого себя на картинах и улыбался сквозь слезы, но чем больше он улыбался, тем сильнее они лились — как могли маски, которые они носили в последнее время, помешать ему разглядеть это сердце, оставшееся таким же, как прежде, и ставшее даже более пылким?
Он в смятении свернул свитки, но случайно задел лежавшую на столе маленькую деревянную дощечку. Он наклонился, чтобы поднять ее, и увидел, что она лежит обратной стороной вверх — на ней была написана его старая фраза: «Луна вечно освещает весеннюю ночь»4.
Лишь три дня спустя в сумерках Е Тинъянь вышел из ворот Мингуанмэнь.
Сун Лань разослал тысячи подчиненных: в Гуюшани, у ворот Бяньчэна, на переправах, ведущих в Цзяннань, и на дороге Шаогуаньдао на севере они обыскивали каждый дюйм, но так и не нашли ни малейшего следа Ло Вэй.
Янь Лан несколько дней назад вернулся в военный лагерь Ючжоу, Сун Яофэн отправилась в свои владения в назначенный срок, но еще не прибыла туда. Сопровождающие воины были его людьми, и во всем отряде не было никого подозрительного. Кроме как пристально следить, у Сун Ланя не было веских причин заставлять ее вернуться в столицу.
За два дня император стал крайне неуравновешенным. Позавчера ночью неизвестно откуда взялось множество летних цикад, которые всю ночь стрекотали под окнами его покоев. От этого шума у него началась нестерпимая головная боль, он разбил стоявшую под рукой фарфоровую вазу и приказал истребить всех этих цикад.
Позади дворца Е Тинъянь встретил Чао Лань, которая теперь вернулась к Юй Суйюню. Чжан Суу же был отправлен обратно в библиотеку — он недолго служил Ло Вэй и имел личные связи с некоторыми высокопоставленными чиновниками в библиотеке, поэтому не навлек на себя гнев Сун Ланя.
Чао Лань тяжело вздыхала, говоря, что после наказа няннян она долго ловила этих цикад и держала их во дворце Цюнхуа, и теперь не знает, кто их выпустил, нарушив покой его величества.
Откуда взяться стрекочущим цикадам в осеннюю пору?
Е Тинъянь мгновенно все понял. Встретив в лесу Чжан Суу с несколькими мелкими евнухами, ловившими цикад, он ничуть не удивился.
После истребления цикад во внутренних покоях воцарились страх и трепет, все знали, что император в последние дни пребывает в крайне дурном расположении духа. Эти вести еще не достигли внешнего двора, и после нескольких дней затворничества Сун Лань наконец решил через два дня возобновить утренние приемы.
Е Тинъянь тоже наконец получил передышку и попросил разрешения покинуть дворец.
Ему не терпелось увидеть ее. Выходя из восточных ворот, он перешел на бег, забыв о всяком приличии.
Пэй Си, как обычно, встречал его. Вопреки обыкновению, он всю дорогу в повозке молчал. Е Тинъянь только начал удивляться, как вдруг услышал:
— Я впустил ее в кабинет гунцзы.
Лицо Е Тинъяня застыло.
Желание увидеть ее было столь сильным, что теперь, разгоревшись, оно сменилось дрожью страха перед встречей и трепетом при приближении к дому5.
Пэй Си, собравшись с духом, продолжил:
— Я знаю, гунцзы, вы давали строгие наказы не впускать никого, а особенно ее. Чжоу Сяоцзе и Бай-сяньшэн тоже не раз предупреждали меня об этом, но я не мог больше видеть, как вы оба мучаете себя. Ваше высочество, в ее сердце есть место для вас!
Е Тинъянь сжимал в руках шелковую ленту, которой завязывал глаза, и беспрестанно теребил ее. Он не стал укорять слугу и не улыбнулся успокаивающе, как делал обычно. Пэй Си, поджав губы, добавил:
— Возможно, это было лишним с моей стороны, и, войдя туда, она не сможет разгадать тайны комнаты…
— Если она вошла, то непременно все поймет, — наконец заговорил Е Тинъянь очень тихим голосом. — Ничего, Цо Чжи, ты не совершил ошибки. Я и сам думал, как мне открыться ей, а теперь в этом нет нужды…
Он вдруг громко приказал остановить повозку.
— Возвращайся первым и попроси ее выйти ко мне… Солнце уже клонится к закату, Сун Лань перед моим уходом с трудом уснул, так что нужно лишь держаться подальше от главных дорог.
Он произносил каждое слово медленно, будто тщательно обдумывая.
Пэй Си спросил:
— Где гунцзы желает встретиться с ней?
Ресницы Е Тинъяня дрогнули, и он ответил:
— На террасе Тинхуатай.
— На террасе Тинхуатай, у золотой статуи. Иди, пригласи ее, а я… буду ждать.
- Вода из древесной стружки (刨花水, páohuāshuǐ) — традиционное китайское средство для укладки волос, изготавливаемое из стружки древесины литсеи клейкой. ↩︎
- Чжумин (朱明, zhūmíng) — название красного церемониального одеяния, символизирующего величие. ↩︎
- Юаньюнь (远游, yuǎnyóu) — название церемониального венца принцев и титулованной знати. ↩︎
- Луна вечно освещает весеннюю ночь (明月万古照春夜, míng yuè wàn gǔ zhào chūn yè) — поэтическая строка, символизирующая неизменность чувств и преданность. ↩︎
- Трепетать при приближении к дому (近乡情怯, jìn xiāng qíng qiè) — идиома, описывающая волнение и робость, которые человек испытывает при возвращении к близким после долгой разлуки. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
