Несколько сотрудников полиции в штатском, охранявших их в машине, почти полностью соответствовали всем качествам, которые только приходят на ум при слове «полицейский»: твёрдости, стойкости и невозмутимости.
Они сидели неподвижно, подобно горам, но при этом видели всё вокруг и слышали каждый звук; их места были выбраны так, чтобы незаметно перекрыть любые пути выхода из машины.
Атмосфера, исходившая от них, разительно отличалась от той, что была у обычных полицейских, которых молодые люди привыкли встречать на улицах, и даже от той, что исходила от недавно проводивших допрос офицера Цзяна и офицера Ду; это было спокойствие, отточенное богатым опытом действий в сложных ситуациях.
Сяогэ попытался выдавить улыбку, чтобы завязать разговор, но его прервала холодная фраза:
— Молчать. Всё скажете в участке.
Они не дали ему ни малейшей возможности выведать хоть какую-то информацию.
Это стало тяжёлым ударом по их уверенности; воздух в машине словно застыл, став почти осязаемым, отчего обоим молодым людям стало трудно даже дышать.
На полпути сяогэ почувствовал зуд там, где оправа очков касалась лица, и хотел почесаться, но стоило ему только поднять руку, как на него тут же устремилось несколько настороженных взглядов.
Эти полные недоверия взгляды были подобны стальным шильям, холодный блеск которых пронзал до самой глубины души.
Под этим прицелом Сяо Хэюнь скованно опустил правую руку; хотя полицейские не произнесли ни одной угрозы, он больше не осмеливался пошевелиться.
Если такое «молчание» и «пристальное наблюдение» были призваны внушить давление и трепет, то, без сомнения, тактика офицеров сработала.
Ли Шицин же, возможно, в силу большей женской стрессоустойчивости, под пристальными взглядами сидела смирно и почти не двигалась, но в голове она раз за разом проигрывала план, который они только что обсудили.
Казалось, только такое переключение внимания помогало временно унять её тревогу и страх перед грядущей неизвестностью.
В полном молчании все прибыли к месту назначения.
Ни Ли Шицин, ни Сяо Хэюнь никогда раньше не были в управлении этого города и даже не знали, где именно оно находится. С растерянным видом их по отдельности увели вышедшие следом из машины офицер Цзян и офицер Ду. В душах молодых людей всё похолодело — куда только делась та былая удаль, с которой они, сидя в закусочной, с жаром рассуждали и вольно судили обо всём на свете?
Поскольку это был вызов, а не арест, наручники на них надевать не стали, но развели по разным комнатам для допросов. В каждой комнате находился секретарь, ведущий протокол, и офицер-свидетель.
Несмотря на то, что перед ним была лишь молодая девушка, офицер Цзян ни на миг не расслабился и, как только начался допрос, сразу перешёл к делу:
— Сегодня в 13:37 ты и другой пассажир, Сяо Хэюнь, сошли с автобуса сорок пятого маршрута, не дожидаясь остановки. Это соответствует действительности?
— Соответствует, — покорно ответила Ли Шицин.
— Почему ты вышла раньше времени?
Снова спросил офицер Цзян.
На этот вопрос, который едва не свёл её с ума, теперь был готов «подходящий» ответ.
— Потому что тот пассажир трогал меня за грудь. Я очень разозлилась и потребовала, чтобы водитель выпустил меня вызвать полицию.
Сказала Ли Шицин, прикусив нижнюю губу и изображая смущение.
Это чувство не нужно было подделывать: стоило ей вспомнить, как сяогэ прикоснулся к её груди, не подозревая, что к ней вернулась память, как лицо её тут же залилось краской.
В другой комнате для допросов, отвечая на тот же вопрос, Сяо Хэюнь изложил иную версию.
— Потому что та девушка ни с того ни с сего заявила, будто я её лапал, и пригрозила полицией. Люди в автобусе приняли меня за хулигана и выставили вон.
Ответил он.
Офицер Цзян и офицер Ду через свои наушники слышали ответы в обеих комнатах и были несколько удивлены.
Показания не сходились.
— А знаешь ли ты, что вскоре после того, как вы вышли, ваш автобус столкнулся с бензовозом и взорвался?
Офицер Ду пристально посмотрел на Сяо Хэюня, чётко выговаривая каждое слово.
— Не слишком ли удачно вы выбрали момент, чтобы выйти?
— Об этом тебе стоит спросить ту Ли Шицин. Когда я увидел, что автобус взлетел на воздух, сам до смерти перепугался.
Сяо Хэюнь переложил всю ответственность на Ли Шицин, следуя принципу: пусть погибнет собрат по дао, лишь бы уцелел я сам.
— Сначала я злился, что из-за такой гнусной истории меня выставили из автобуса.
— Но потом, когда увидел взрыв, после мимолётного облегчения остался только дикий страх. Уж лучше пусть оклевещут как извращенца, чем сдохнуть, верно?
Как и Ли Шицин, ему не нужно было притворяться: стоило лишь вспомнить ту обиду, когда Ли Шицин впервые ни за что обвинила его в домогательствах и вытащила из автобуса, как на его лице само собой появилось нужное выражение.
А уж если он вспоминал панику в момент взрыва и то отчаяние, когда он, раненый, лежал в больнице без возможности пошевелиться, его лицо постепенно бледнело, а сердце начинало бешено колотиться.
Тем временем Ли Шицин, услышав тот же вопрос, просто расплакалась.
— А разве вам не стоит спросить того мужчину? Я спокойно ехала, столкнулась с таким, хотела, чтобы водитель помог мне и отвёз в отделение, а он отказался! Хотела, чтобы люди в автобусе стали свидетелями, но никто не пожелал! Они ещё и винили меня в том, что я задерживаю их, и велели нам выйти и самим разбираться с этими «личными делами». Что мне ещё оставалось, если бы я не вышла?
Она уже напрямую сталкивалась с недоверием и равнодушием пассажиров, поэтому сейчас её обида и негодование были совершенно искренними.
— Ты спрашиваешь меня, почему момент оказался таким удачным, но почему бы вам не выяснить, почему этот мужчина не лапал меня ни раньше, ни позже, а именно тогда? Это он вынудил меня выйти в то время!
Со слезами в голосе выкрикнула она офицеру.
План А:
— Взаимные обвинения.
В действие.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
