Он поднял руку, поправил прядь волос у её уха и заправил её за ушную раковину. Возможно, её уши слишком горели, потому что его пальцы показались ей ледяными, отчего по спине пробежал холодок, заставив её вздрогнуть.
— Это твой талант, тут нечего и обсуждать. Но если хочешь провести между нами черту, я научу тебя: делай это медленно, не спеши. Излишняя спешка выдаёт корыстные цели, звучит слишком прагматично. Когда сжигают мосты, едва перейдя реку, это не может не злить. А если я разозлюсь и не соглашусь, скажи, что ты тогда будешь делать?
Он произнёс это небрежно и легко, даже голос звучал довольно приятно, но Цзи Син так испугалась, что побледнела.
— Я не хочу… — Она мучилась от горечи, слова давались ей с трудом. — Я не хочу, чтобы другие думали, будто я держусь только за счёт тебя… — Сказав это, она сама почувствовала, насколько это противоречиво. — Я знаю, что ты мне очень помог. Но я просто не хочу, чтобы люди считали, будто я добилась всего этого через подобные отношения. И я не хочу, чтобы в будущем при упоминании «Синчэнь» все говорили, что у владелицы «Синчэнь» и Хань Тина из «Дунъян» какая-то неподобающая связь. От этого мне кажется, что я предаю «Синчэнь», предаю всех, кто там работает.
Она говорила это так жалобно, пытаясь вызвать у него сочувствие, но Хань Тин остался непоколебим. Он долго смотрел на неё, а потом вдруг усмехнулся:
— Видишь? Опять ты за своё.
Она опешила. Кончики его пальцев коснулись её уха:
— Видишь? В такие игры играют вдвоём: один бьёт, другой терпит. Если я не захочу, никакие твои знаки внимания не помогут. Цзи Син, то, что ты получаешь от меня желаемое — это лишь потому, что я сам того хочу и уступаю тебе. Это не твой сольный спектакль. Если ты больше не хочешь играть, я тоже должен согласиться, не так ли? Разве бывает так, чтобы можно было просто взять и уйти?
Её снова раскусили, и она умолкла, глядя на него тёмными, полными тревоги глазами. Ей было и стыдно, и досадно оттого, что он всё понял и высказал вслух, и в то же время страшно по-настоящему разозлить и обидеть его, разрушив отношения так, что их уже нельзя будет восстановить.
— Сказать, что ты смелая только со своими, противоречивая и лицемерная — значит, не погрешить против истины, — он видел её насквозь. — Ты с виду послушная и покорная, а на деле упрямая как осёл. Кажешься скромной и прилежной, а сама заносчива до невозможности. И меркантильная, тщеславная, и в то же время наивная, импульсивная. Ты не святая, но и не плохой человек. Вот как сейчас: хочешь отгородиться от меня, но боишься, что мы разругаемся окончательно. В глубине души ты вроде и не прочь попробовать быть со мной, но опасаешься пересудов. Ты хочешь быть сильной, но если бы ты была по-настоящему сильной и внутренне свободной, то тебе было бы плевать на всякую чепуху, которую говорят люди.
Она чувствовала себя полностью разоблачённой и с протестом возразила:
— Тебе, конечно, легко не обращать внимания, тебе всё равно, но мне — нет. Ты во всём прав, я и противоречива, и во всём сомневаюсь. Считай, что я была в тумане, но теперь-то я прозрела, разве нельзя? Да, мне важно мнение других. Что говорят обо мне — неважно, но «Синчэнь»… Вот это мне не всё равно.
Её тон — отчаянный, будто ей уже нечего терять — заставил его лицо слегка измениться:
— Смелости набралась, да? Ты и правда так твёрдо придерживаешься своих принципов? Сомневаюсь. Когда тебя припёрли к стенке, ты не гнушалась прикрываться моим именем ради выгоды. А когда дела пошли в гору, испугалась, что моё имя принесёт тебе одни неприятности. Хочешь и рыбку съесть, и в воду не лезть? Не слишком ли много ты хочешь? А?
Цзи Син покраснела ещё сильнее, она готова была сквозь землю провалиться от стыда. Она уже во всём призналась и хотела лишь поскорее закончить этот поединок, в котором ей не победить. Но он видел её насквозь и продолжал давить, не давая пощады, так что ей стало почти нечем дышать.
Она стиснула зубы, вскинула голову и едко бросила:
— Да. С самого начала и до сего дня я получила от тебя слишком много милостей, я пользовалась тобой как только могла. Так как же ты хочешь, чтобы я отплатила? Называй цену, любую. Может, ты хочешь ещё одну Цзэн Ди?
После этих слов его лицо похолодело, и он долго не мог вымолвить ни слова.
— Я знаю, что от тебя ничего не скроешь, но… зачем обязательно нужно было выставлять всё так, чтобы мне стало невыносимо стыдно? — Её кончик носа покраснел, и на этот раз она не притворялась, а действительно всхлипнула. — Да, если бы в ту ночь на твоём месте был не ты, я бы не чувствовала такого позора сейчас. Всё выглядит так, будто я с тобой переспала ради выгоды, но ведь это не так! Но… если бы в ту ночь это был не ты, я бы, возможно, с ума сошла от раскаяния. …Да, я подсознательно хотела угодить тебе, чтобы я тебе нравилась и ты ко мне хорошо относился — так мне было бы гораздо проще вести дела. Но я также… — Её глаза покраснели, слова застряли в горле. — …А теперь из твоих слов выходит, будто я какая-то подлая. У меня нет таких коварных замыслов, как ты говоришь, ты мне симпатичен, и всё было по доброй воле… Я доверяла тебе, — она вовремя покачала головой и замолчала, мысли спутались в клубок, она едва могла связно говорить и вдруг захотела ударить побольнее, чтобы он смягчился. — Ты прав, я противоречивый и лицемерный человек, до крайности лицемерный, я просто не выношу, когда на меня тычут пальцем за спиной. Считай, что в ту ночь я просто дала себе волю. Впредь я больше не посмею рисковать репутацией «Синчэнь» ради подобного. Считай, что я из тех, кто хочет и грешить, и святошей казаться!
Хань Тин посмотрел на неё, слегка прищурился и вдруг замолчал. Когда разговор заходит так далеко, в нём пропадает всякий смысл; он почувствовал, что всё это стало ему до тошноты неинтересно.
Они стояли друг напротив друга. Она, с покрасневшими глазами, молча сверлила его взглядом. Спустя долгое время Хань Тин слегка вскинул подбородок и указал ей за спину, давая понять, что она может идти внутрь.
Цзи Син не шелохнулась. Увидев, что он действительно оставил её в покое, она вдруг ощутила горечь оттого, что наговорила лишнего. Ей захотелось извиниться, объясниться, но Хань Тин не дал ей шанса.
Он развернулся и пошёл вниз по лестнице.
Лишь когда его фигура скрылась за поворотом, она бессознательно сбежала на две ступеньки вниз, порываясь догнать его, но на полпути резко остановилась. Она не знала, что сможет сделать, если догонит, и ещё больше боялась того, что именно она может сделать.
В её душе бушевала буря; она вдруг присела и обхватила себя руками, полная презрения и отвращения к самой себе.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
