В самые критические дни его лёгкие почти отказали, и врачи велели родным готовиться к худшему. Цзи Син дежурила в больнице, наотрез отказываясь уходить; она не знала ни сна, ни отдыха, её глаза опухли от слёз, и никакие уговоры на неё не действовали.
К тому времени, как состояние Хань Тина улучшилось, Цзи Син сильно осунулась.
Именно тогда обычно молчаливый Хань Цзинь с глазу на глаз спросил отца, задумывался ли тот о том, как покинет этот мир.
Хань Цзинь сказал:
— Я хочу, чтобы отец и мама смогли уйти во сне, без боли и сожалений, и мирно скончались в почтенном возрасте.
Хань Тин ответил:
— Мирная кончина на закате лет — лучший финал жизни. Я хочу, чтобы у твоей мамы всё было именно так, без страданий.
Хань Цзинь немного помолчал и спросил:
— А вы?
Хань Тин произнёс:
— Если бы твоя мама ушла первой, то я бы смог… Но если первым уйду я, то вряд ли смогу уйти так тихо и незаметно — мне обязательно нужно будет с ней попрощаться.
Хань Цзинь снова надолго замолчал, а затем добавил:
— Верно. Иначе она рассердится.
Хань Тин едва заметно улыбнулся:
— Это уж точно, в последние годы она стала совсем своенравной.
Хань Цзинь снова спросил:
— Кому бы вы пожелали уйти первым?
Хань Тин долго думал, прежде чем ответить:
— Ей… У меня сердце будет не на месте, если она останется одна.
Позже Хань Цзинь спрашивал об этом и Цзи Син.
Цзи Син лишь ответила:
— Мне всё равно. Пока я жива, я не позволю ему уйти.
После того случая, когда Хань Тин слёг, врачи говорили, что его здоровье будет серьёзно подорвано — всё-таки годы уже не те, и в будущем организм станет совсем слабым. Однако то ли благодаря исключительной заботе Цзи Син, то ли из-за его собственного внутреннего упрямства, он мало-помалу окреп и вернул себе прежнюю бодрость.
Только тогда Цзи Син вновь просияла, но всё же оставалась предельно осторожной: она следила за питанием и ежедневными тренировками Хань Тина тщательнее любого диетолога или тренера.
С тех пор Хань Цзинь и его братья стали замечать, что мама всё больше напоминает ребёнка: она целыми днями льнула к Хань Тину и не могла провести без него ни дня, а если они были не вместе, она сердилась. Хань Тин тоже повсюду брал её с собой — они были практически неразлучны.
Как-то раз Хань Юй заметил:
— Подумать только, столько лет прошло, а их чувства всё такие же крепкие. Нет, мне кажется, они стали даже сильнее.
Хань Чэнь ответил:
— В их возрасте каждый прожитый день — на счету, а когда они закончатся, они больше не увидятся. Конечно, им жаль расставаться. А следующая жизнь — кто знает, будет ли она?
День за днём жизнь пролетала, подобно стремительно падающей звезде. Долгие годы они жили душа в душу, их дни проходили спокойно и счастливо. Прекрасное время утекало, как песок сквозь пальцы, всё быстрее и быстрее; и когда они пытались крепко сжать ладони, чтобы удержать последние крупицы, песка почти не оставалось.
Когда Хань Тин снова слёг, в душе у него появилось предчувствие: он знал, что в этот раз его дни сочтены. Он велел Цзи Син оставаться у его постели и никуда её не отпускал.
Цзи Син тоже всё понимала. На этот раз она ни разу не заплакала; она каждый день была рядом и разговаривала с ним. В её рассказах не было ни главной темы, ни логики — она говорила обо всём, что приходило в голову. То вспоминала, как в молодости они поссорились и помирились меньше чем через минуту, то — как он упал на горнолыжном курорте, то рассказывала о стариках, встреченных давным-давно в Мюнхене, которых, вероятно, уже много лет как нет в живых.
Так он и она прошли рука об руку через всю долгую жизнь.
Она казалась бесконечной, ведь была наполнена воспоминаниями, и в то же время — слишком короткой, потому что им всё ещё не хотелось расставаться.
Их общая судьба в этом воплощении… почему же она так быстро подошла к концу?
Казалось, в эти последние дни они хотели ещё раз пройти в воспоминаниях весь былой путь, стремясь растянуть последние мгновения как можно дольше. Но этот миг всё же настал.
Стояла осень, листья гинкго за окном стали совсем жёлтыми, и даже солнечный свет казался золотистым; он падал на бледное, но всё ещё благородное и красивое лицо Хань Тина.
Младшее поколение семьи стояло на коленях у кровати. Хань Тин ясным и твёрдым голосом отдавал последние распоряжения: учил их быть достойными людьми, нести ответственность и не подводить корпорацию Дунъян, просил их беречь и ещё лучше заботиться о матери.
Лишь Цзи Син сидела в стороне у окна, отвернувшись и ни на кого не глядя.
Закончив говорить, Хань Тин с некоторым трудом повернул голову, чтобы посмотреть на неё. Цзи Син сидела в профиль, глядя на увядающую жёлтую листву за окном; она была неподвижна, и только слёзы одна за другой, словно жемчужины с оборванной нити, катились по её подбородку.
Ю-эр, плача, позвала её:
— Мама.
Она словно и не слышала — не отвечала и не подходила, лишь слёзы безмолвно падали из её глаз.
Хань Тин глубоким взором всматривался в её профиль, словно она была очень далеко, и в то же время — совсем рядом.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
