— Демонический дух, давай покончим с этим быстро, — Инь Чжанли погасил черное пламя, решившись разбить котлы и потопить лодки1, и больше не собирался действовать наверняка.
Когда слова затихли, две чешуйки, скреплявшие его волосы у висков, постепенно разжижились, превратившись в густую, сияющую разноцветными огнями субстанцию, которая потекла вниз по его вискам.
Стекая по щекам, она вызывала расходящуюся широкую рябь змеиной чешуи.
Как только она закапала на плечи, его изысканные струящиеся одежды из легкого шелка с широкими рукавами в одно мгновение превратились в облегающий черный боевой костюм с узкими рукавами.
Это было боевое облачение, обладавшее силой защиты тела; на его обшлагах был вышит тотем клана Чжулун, передававшийся в их семье из поколения в поколение.
Чжулун были искусны в бою, и за многие поколения, что облачение передавалось от предков к потомкам, оно пропиталось неведомым количеством крови, источая леденящую душу зловещую ауру.
Оно делало Инь Чжанли похожим на безжалостного бога смерти, только что вышедшего из горы трупов и моря костей, в котором не осталось и следа от его обычной утонченности.
Не говоря уже о том, что во взгляде Сюэ Сюло промелькнуло некое отчуждение, сам Инь Чжанли тоже впервые надел это боевое облачение, обагренное кровью его предков, отца и братьев.
Оно перенесло слишком много урона и находилось на грани разрушения.
Инь Чжанли всегда хранил его как реликвию и не решался использовать, даже оказываясь в безвыходном положении.
Но теперь ему было не до этого.
«Прошлое» каким бы важным ни было, оно и близко не могло сравниться с «тем, кто перед глазами».
Покои Цзинжаня были разрушены, но во дворце меньше всего не хватало дворцовых залов.
Однако Цзинжань никуда не пошел, а призвал свой золотой лотос прямо над руинами.
Золотой лотос превратился в огромную открытую лотосовую платформу, похожую на площадь, которая без труда могла вместить тысячу человек.
Он и Сян Хайкуй сели по разные стороны лотосовой платформы.
Перед тем как сесть, Сян Хайкуй заметила, что ее синее легкое платье порвано. Нахмурившись, она сотворила жест заклинания и сменила наряд на совершенно другой по стилю.
Широкие рукава, развевающаяся шаль, длинная юбка, волочащаяся по земле, — образ дышал неземным, бессмертным изяществом.
Цзинжань при виде этого опешил и не удержался от вопроса:
— Ты ведь не собираешься применить против меня уловку красавицы2?
Сян Хайкуй уселась, скрестив ноги, и положила свой драгоценный футляр для мечей под руку:
— Тебе обязательно так удивляться? Разве я не красавица, или ты не мужчина?
Цзинжань, который никогда не побеждал в спорах с ней, с каменным лицом произнес:
— Очень красиво, но тебе не подходит. Смени обратно.
Точет, что она сумела привлечь его внимание, от начала и до конца не имело отношения к ее внешности, однако нельзя было отрицать, что эта ее плотская оболочка весьма недурна.
— Сменить обратно? Ты и правда подумал, что я собираюсь применить к тебе уловку красавицы? — Сян Хайкуй закрыла глаза, не желая тратить на него лишних слов.
Все эти наряды и украшения были ее имуществом. Если бы они ей не нравились, стала бы она прятать их в браслете и носить с собой?
Все это она выбрала во дворце в виде черной сферы своего босса — награда, которую она заработала своим «трудом».
А не носила она их обычно лишь потому, что они мешали ей драться.
Сейчас же она надела это, чтобы ежеминутно напоминать себе: в эти десять дней ни в коем случае нельзя поддаваться порывам.
Она уселась, скрестив ноги, погрузилась в медитацию и принялась копить силы.
Цзинжань тоже начал медитировать, но его сердце никак не могло успокоиться, и за четыре часа он несколько раз открывал глаза.
Видя ее безмятежное лицо и слыша ее ровное, глубокое дыхание, он чувствовал, как его настроение становится все хуже.
Взгляд его помимо воли переместился на ее шею. След от кнута к этому времени уже сильно расплылся и стал багрово-красным; на первый взгляд казалось, будто кожа разорвана вниз прямо от уголка рта, отчего рана выглядела еще более свирепой и жуткой.
Его глаза слегка померкли, и он оборвал свои мысли.
В этом нельзя было винить его, она сама навлекла на себя эту беду.
Некий морской остров.
Бай Синсянь и Лу Сицяо, следуя отметкам на карте, искали прячущийся на острове «клан Огнепоклонников».
Когда Дицзюнь вернулся после прохождения испытания, бесчисленные кланы отправили своих людей, чтобы совершить на него покушение.
В потере города Биань эти малые кланы либо приложили руку, либо мутили воду, а потому все они стали объектами мести Дицзюня, и заниматься этим делом поручили как раз Хань Ци.
Для Хань Ци существование Бай Синсяня стало неожиданностью.
Инь Чжанли мог просчитать маршрут Хань Ци, но Хань Ци не знал, что тот отправит Бай Синсяня на подмогу.
Поэтому в первые несколько раз Бай Синсяню неизменно удавалось опередить Хань Ци, найти эти малые кланы, убедить их уйти и подсказать, где именно им следует прятаться.
Однако все они с большим подозрением относились к позиции Бай Синсяня.
Даже упоминание его собственного отца Шу Лое, этого «посла мира между кланами», мало чем помогало.
Они были твердо уверены, что он — марионетка Инь Чжанли, подосланная им ради завоевания доверия и для того, чтобы превратить их в пушечное мясо для клана Шаньхай.
Их упрямство было пугающим, они предпочитали умереть, но не подчиниться.
Пока они препирались, прибывали отряды, посланные Хань Ци, и тогда Бай Синсяню вместе с Лу Сицяо приходилось изо всех сил, рискуя жизнями, прикрывать их отход.
К тому же он обязан был, согласно велению Инь Чжанли, проявить свою самую сильную, властную сторону, чтобы казаться ослепительно блистательным — будущим владыкой Трех Миров, способным подарить им светлое грядущее.
Только тогда они соглашались отступать в безопасные места по его указанию и изъявляли готовность следовать за ним в будущем.
После нескольких таких случаев Хань Ци изменил стратегию.
Он перестал действовать по сценарию, и Бай Синсянь вместо того, чтобы приходить на шаг раньше, стал опаздывать на шаг. И встречали его, само собой, лишь полный разгром и усеянная трупами земля.
Он бесконечно винил себя и в смятении порывался пойти к дяде за помощью.
Поразмыслив же о том, что если он потратит время на поиски дяди, то погибнет еще больше людей, он переменил решение.
Горько переосмыслив былое, он выбросил сценарий, данный дядей, и принялся разгадывать приемы Хань Ци, пока наконец снова не научился опережать его на шаг.
Как, например, в этот раз: когда они добрались, на морском острове все еще царили покой и умиротворение, а люди Хань Ци пока не появились.
Лу Сицяо сейчас уступал Бай Синсяню в боевой мощи, но он владел силой возрождения Малого Цзяньму. За время их совместного боевого пути, пока они оставались живы, после его исцеления они тут же снова превращались в двух бравых молодцов.
— Брат Бай, я правда считаю, что ты наделен необычайным даром! За такой короткий срок суметь одолеть эту старую лису Хань Ци!
Бай Синсянь осматривал местность:
— Нет, мне кажется, что старший Хань Ци мне уступает.
Лу Сицяо махнул рукой:
— Да брось ты. Неужели такой подлый человек, как Хань Ци, станет уважать стариков и любить детей? Не верю.
Бай Синсянь и сам толком не мог этого объяснить, поэтому лишь покачал головой:
— Давай сначала займемся делом.
— На карте указано их убежище? — Лу Сицяо направил свое духовное восприятие, чтобы осмотреться.
Морской остров был невероятно огромен, и им двоим нужно было первым дел отыскать место, где прятались соплеменники Огнепоклонников.
— Дядя написал, что главная особенность клана Огнепоклонников — они не боятся огня, — Бай Синсянь прикусил ноготь, глядя на вулкан на востоке. — Должно быть, они живут внутри него.
— Идем, взглянем!
— Идем.
Оба они разом прыгнули вверх и, словно сапсаны, пронеслись по воздуху, опустившись на вулкан.
Поначалу Бай Синсянь вежливо представлялся и, независимо от их отношения, терпеливо и участливо принимался все им объяснять и взывать к разуму.
Теперь он так не поступал. Во-первых, это было пустой тратой времени, ведь он не отличался красноревем и говорил довольно неуклюже.
Во-вторых, чем дружелюбнее он был, тем сильнее они его презирали.
Поэтому теперь он попросту брал пример с Сян Хайкуй: действовать напролом, и дело с концом.
Он собирался сразу взорвать их логово и выкурить их наружу. Все равно, как только прибудут отряды Хань Ци, это место превратится в пепелище.
Бай Синсянь достал парные мечи Тянь Бао, и от всего его тела стало исходить золотое свечение, которое волнами устремилось по его рукам прямо в клинки.
Лу Сицяо, понимая его без слов, перекрыл свои пять чувств.
- разбить котлы и потопить лодки ([破釜沉舟], [pò fǔ chén zhōu]) — китайская идиома, означающая решимость идти до конца, отрезать себе все пути к отступлению. ↩︎
- уловка красавицы ([美人计], [měi rén jì]) — одна из классических тридцати шести китайских стратагем, использование женской красоты для введения противника в заблуждение или его ослабления. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
