Ночь уже была глубокой, и крестьяне, чьи дома были разбросаны среди полевых троп, давно уснули. Северный ветер ворвался из темноты и взметнул волны колосьев, превратив рисовое поле в бурное море. Вдоль усыпанной гравием тропы шла женщина в цинском платье и вышитой юбке.
— Ой! — женщина в цинском остановилась и проворчала: — Что это тут валяется, у гунян ноги разболелись.
Она опустила голову и увидела человека, лежащего поперек дороги. Его грудь не вздымалась, рот был слегка приоткрыт, глаза широко выпучены, а тело еще не успело окоченеть — видимо, он умер совсем недавно.
Столкнувшись с трупом в густой тьме, эта женщина в цинском ничуть не испугалась. Напротив, она присела и протянула руку, чтобы ощупать покойника. На мягком южном диалекте она принялась пересчитывать: — Один, два, три… в груди пробито девять дыр одинакового размера. Хм! Ну и ну, раз они одинаковые, разве одной было бы не достаточно?
Тем, кто лежал мертвым у дороги, был Сяхоу Ян, испустивший дух от удара Вэй Чжуана под названием «Трава растет, иволги летают»1. Женщина нахмурила брови, явно ощутив скуку, и разочарованно произнесла: — Эх, какая тоска.
Она поднялась и уже собиралась уйти, но не сделав и пары шагов, снова вскрикнула: «Ой!» — и остановилась. На этот раз она не рассердилась, а весело хихикнула: — Вот это да! Еще один мертвец! Сегодня этой гунян определенно везет.
Она радостно присела и снова принялась за осмотр. На правой стороне груди Вэй Чжуана виднелась лишь одна плоская, ничем не примечательная рана. Женщина в цинском в гневе разразилась ругательствами: — И кто это сделал? Такую рану может нанести кто угодно любым ножом! Использовать столь скучный прием для убийства — это просто бессовестно!
— Пфу! — ругаясь, женщина в цинском яростно пнула Вэй Чжуана пару раз. Из раны на груди брызнула кровь, попав ей на ноги. Почувствовав тепло на голени, она невольно замерла, подумав: «Неужели этот человек еще жив?»
Она приподняла изящные брови и поднесла руку к носу Вэй Чжуана — жизнь в нем едва теплилась. — Жаль, как жаль. Ты не смог вызвать у этой гунян интереса, так что до рассвета тебе, похоже, не дожить.
Сказав это, она поднялась и отряхнула ладони, явно собираясь уйти, но вдруг издала удивленный возглас. Она с глубоким интересом и нежностью посмотрела на голову Вэй Чжуана. В его голову, пробив череп, вошла деревянная заколка с вырезанными на ней цветами глицинии.
Теперь женщина в цинском просияла. Она достала огниво, зажгла его и поднесла ближе для осмотра. Она смотрела долго, и чем больше видела, тем сильнее возбуждалась. То она поднимала голову к небу, бормоча про себя: «Можно, можно… да, вот так получится…», то качала головой: «Нет, нет, так вряд ли выйдет…» Она не удержалась и снова склонилась над ним, то вставая, то приседая, будто обдумывала какое-то крайне сложное дело. Женщина развязала свой узел, достала маньтоу и принялась жадно его жевать, продолжая размышлять. Проглотив последний кусок, она взглянула на труп Сяхоу Яна, и ее лицо озарилось радостью. Расплывшись в улыбке, она сказала: — Точно! Почему бы не пустить в дело этот мусор?
Тут же женщина в цинском подхватила Вэй Чжуана и направилась к стоявшему неподалеку домику. Она долго стучала в дверь, но никто не ответил. Она подумала: «Оказывается, дом пуст, сегодня мне и впрямь везет». Осторожно уложив Вэй Чжуана на кровать, она еще раз пристально посмотрела на рану в голове и лишь после этого нехотя вышла на улицу, чтобы пинками загнать тело Сяхоу Яна в дом.
Эта странная женщина в цинском была не кем иным, как знаменитым в цзянху божественным лекарем Дуаньму Жун.
Дуаньму Жун всю жизнь была увлечена медициной, совершенно не обращая внимания ни на любовные чувства, ни на распри в цзянху. К понятиям о долге, справедливости, добре и зле она также оставалась равнодушна. Сейчас ей было под тридцать, она по-прежнему была одинока и странствовала, куда глаза глядят, в надежде встретить редкие и сложные болезни, чтобы испытать свое мастерство.
Она разорвала подол своего платья на полоски бинтов и обмотала ими ладони. Затем достала острый кинжал и раскалила его на огне. Найдя в доме разбитую чашку, она вышла наружу и, поискав, выбрала круглый камень размером с ладонь. Оглядевшись, она наконец отыскала в поленнице щипцы для углей. Дуаньму Жун разложила эти вещи на шатком маленьком столе и пробормотала: — Раз уж это всё, что есть, придется довольствоваться малым.
Жизнь Вэй Чжуана висела на волоске, но Дуаньму Жун не обращала на него внимания. Первым делом она взяла кинжал и одним резким движением отрубила правую руку Сяхоу Яну. Положив отрубленную руку на стол, Дуаньму Жун удобно устроилась и принялась медленно счищать с нее плоть и кожу. Срезая мясо, она напевала себе под нос: — Осенние орхидеи и клевер растут рядами перед залом. Зеленые листья и белые ветви, их аромат окутывает меня… У фужэнь есть прекрасный сын, к чему же Суню2 предаваться печали…
Повозившись некоторое время, Дуаньму Жун подняла руку, от которой осталась лишь белая кость, и поднесла ее к свету свечи. — Хм, а рука-то хорошая! — похвалила она. Пнув лежащий под столом труп без одной руки, она непринужденно сказала: — Видимо, при жизни ты питался весьма недурно, не так ли?
С резким звуком она ударила по кости щипцами, раздробив ее, затем выбрала осколок, положила в разбитую чашку и растерла камнем в порошок. Взяв другой осколок пошире, она обточила его, сделав тонкую круглую пластинку.
— Отлично! — пробормотала она про себя. — А теперь начинается самое интересное.
— Ой! — внезапно вспомнила Дуаньму Жун, что в груди этого человека осталась еще та невыносимо скучная рана. — Эх, хоть это блюдо мне и противно, но не съесть его нельзя. Подобная рана в глазах божественного лекаря Дуаньму Жун была чем-то вроде разбитой коленки у шаловливого ребенка. Матери достаточно просто послюнявить ее, и лечение окончено. В мгновение ока она привела рану в порядок.
— Ха-ха! — закончив, Дуаньму Жун радостно обратилась к Вэй Чжуану: — Послушай, гэгэ, сейчас начнется самое серьезное, так что лежи смирно.
Вэй Чжуан был тяжело ранен и уже давно потерял сознание. Он не только не слышал слов Дуаньму Жун, но даже если бы и слышал, всё равно не смог бы пошевелиться — ему оставалось лишь послушно лежать.
Дуаньму Жун подошла к кровати и быстрым движением кисти сбрила волосы вокруг раны на голове Вэй Чжуана. Теперь заколка была видна Дуаньму Жун гораздо отчетливее. Одной рукой она придерживала кончик заколки, а другой, осторожно действуя кинжалом, начала вырезать кусочки черепной кости вокруг нее. Сначала кровь хлынула потоком, пропитав ее одежду, но Дуаньму Жун этого совершенно не заметила. В этот миг всё ее внимание было приковано к ране необычной формы.
- «Трава растет, иволги летают» (草长莺飞, cǎo zhǎng yīng fēi) — образное название смертоносного приема, отсылающее к классическому описанию весеннего пейзажа. ↩︎
- Сунь (荪, sūn) — ароматная трава, часто используемая в древнекитайской поэзии как символ благородного мужа или божества. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
