Среди блестящих от влаги зеленых рисовых полей двое крестьян, навалившись на мотыги, возделывали землю. Один за другим они вскапывали лопатами плодородную почву и мелко растирали комья, как вдруг оба вскинули головы. Огромная черная туча нависла над ними, а с запада, подобно грохоту падающих с обрыва валунов, докатились и обрушились вниз раскаты глухого грома. Один из них тревожно воскликнул:
— Скорее, собирай вещи и домой!
Не успел он договорить, как на землю упали капли дождя размером с желтый боб. Схватив серпы и мотыги, крестьяне бросились наутек, прикрывая головы руками.
В соломенной хижине у рисового поля за низким столом сидел человек — то был Вэй Чжуан. Он неподвижно смотрел на несколько крупных иероглифов, оставленных на стене Дуаньму Жун, не замечая, что сам напевает вполголоса:
— Осенние орхидеи и клевер растут подле дома. Зеленые листья, белые стебли, их аромат окутывает меня. У госпожи есть прекрасное дитя, зачем же ароматным травам печалиться…
Снаружи бушевал ливень, шум воды становился всё громче. Вэй Чжуан почти не слышал собственного пения, лишь ощущал резкую боль в голове. Прижав ладонь к виску, он поднялся и, касаясь пальцами надписи на стене, прошептал:
— Дуаньму-гунян, видишь, я ведь выжил?
С того дня, как Дуаньму Жун ушла, не попрощавшись, Вэй Чжуан чувствовал внутри лишь пустоту. Оглядываясь на прошлое, он видел в нем лишь смутный сон: пристанища не было, а впереди расстилалась лишь туманная неизвестность. В поднебесном мире не осталось ничего, что могло бы удержать его, и не было никого, о ком Вэй Чжуану стоило бы беспокоиться. Он чувствовал, что единственное, что сейчас по-настоящему связывает его с миром — это следы туши, оставленные Дуаньму Жун на стене. Поэтому он решил остаться в этой крошечной хижине, дожидаясь срока, когда нужно будет отправиться в Хуайинь.
Вэй Чжуан понимал, что в этот год он был подобен огарку свечи на ветру1, готовому погаснуть в любой миг. Он лишь пребывал в безмятежном уединении, обнимал первозданное и хранил единство2, и за весь год ни разу не покинул это пристанище в предместьях Цичэна.
Срок подошел к концу, настало время отправляться в путь. Поедет ли он, чтобы последовать наставлениям лекаря и показаться ей снова, или же просто хочет увидеть ее еще раз? Вэй Чжуан и сам не знал ответа.
— Какой сильный дождь! — Вэй Чжуан вышел из дома и уставился на ливень, который стеной обрушивался с небес, застилая всё вокруг. Он протянул руку, пытаясь поймать дрожащие струи, но, разумеется, тщетно — лишь намочил рукава. Тогда Вэй Чжуан решительно шагнул прямо под дождь.
Впереди, среди уходящих к горизонту зеленых полей, виднелся черный силуэт размером с боб. Этот силуэт в вихре бури становился всё больше и больше, и когда до него оставалось лишь около десяти чи, Вэй Чжуан в изумлении увидел, что к нему несется соломенное чучело ростом в два чжана.
Вэй Чжуан не на шутку перепугался: «Неужели чучело может бегать? Или это галлюцинации из-за не до конца затянувшихся ран?» Чучело приближалось невероятно быстро, летя вдоль межи, словно порыв ветра, и в мгновение ока оказалось совсем близко. Это странное двухчжановое создание на деле оказалось высоким и тощим мужчиной, который нес на плечах круглого, как шар, толстяка. Тот, раскрасневшись, широко раскинул руки, словно желая, чтобы все капли дождя разом упали на него.
— Какой дождь! Вот это радость, вот это услада! Эй, беги помедленнее, помедленнее! — кричал толстяк.
Худой мужчина не обращал ни малейшего внимания на его слова. Свинцово-серый лик его был недвижим, он не проронил ни звука, лишь налегал на ноги, неся ношу. Вскоре они остановились перед хижиной. Только тогда Вэй Чжуан заметил, что у худого вовсе нет рук — они были отсечены по самые локти, а к обрубкам железными кольцами крепились жезлы, один длинный и один короткий, выкованные из закаленного железа. У толстяка же не было ног — ниже колен остались лишь дюймовые культи, которыми он цеплялся за плечи спутника. Как бы быстро ни бежал и ни прыгал худой, толстяк сидел на нем твердо и непоколебимо. Вэй Чжуан про себя подивился такой паре.
— Хорошо-то как! Под таким ливнем я не мок лет десять, не меньше. Думал помыться в следующем месяце, но теперь, гляжу, можно еще три года подождать, — сказал толстяк. Он похлопал худого по голове: — А, Старый Змей, что скажешь?
Тот будто и не слышал его. Глядя на Вэй Чжуана, он коротко бросил:
— В сторону. Укрыться.
Он явно вознамерился вломиться внутрь.
— Не спеши, не спеши, давай еще круга два по полям дадим. Вот кончится дождь, тогда и зайдем укрыться, а? — предложил толстяк.
Худой холодно отозвался:
— Ты бежишь? Я бегу. Дождь кончится — зачем укрываться? Вонючая Черепаха.
Слушая их перебранку, Вэй Чжуан внезапно вспомнил их имена – Даосские бессмертные Черепаха и Змея. Безногого толстяка звали Гуй Шаньсян, когда-то он прославился в цзянху своим стилем «Громовые ноги». Худого калеку без рук звали Шэ Хайяо, он наводил страх своим «Кулаком сигнального огня». Эта пара была весьма известна в мире боевых искусств.
Вэй Чжуан невольно подумал: «Они бесследно исчезли лет шесть или семь назад. Кто бы мог подумать, что я встречу их здесь сегодня? Но почему они стали калеками?»
Пока Вэй Чжуан разглядывал незваных гостей, Даосские бессмертные Черепаха и Змея тоже изучали его. Перед ними стоял человек лет тридцати с небольшим, с высоким лбом и прямым носом. В его мрачном лице чувствовалась некая книжная одухотворенность, он явно не был простым деревенщиной, и его присутствие в этой хижине посреди полей казалось им странным.
Однако дождь лил как из ведра, так что Шэ Хайяо, не теряя времени, крикнул Вэй Чжуану:
— Прочь!
Гуй Шаньсян, напротив, был весьма вежлив:
— Почтенный брат, этот домик твой? Славно построен. Солома — это вещь! Зимой в ней тепло, летом прохладно, не так ли? Особенно сейчас, когда на улице хлещет, внутри, должно быть, уютно каплет. Я ведь прав? Ха-ха, от меня ничего не скроешь. С другой стороны, солома — материал благодатный: рис убрали — и готово, ни медяка платить не надо…
Шэ Хайяо, стоя под ливнем с толстяком на плечах, нетерпеливо притоптывал, а Гуй Шаньсян продолжал без умолку нести всякую чепуху, от которой Вэй Чжуан даже оторопел. Видя, что их не приглашают, Шэ Хайяо, не дожидаясь ответа, пригнулся и вместе с Гуй Шаньсяном перешагнул порог хижины. Вэй Чжуан вошел следом.
Внутри хижины из-за стены дождя было совсем темно. Шэ Хайяо привычным движением плеча сбросил грузного Гуй Шаньсяна на лежанку возле низкого стола, а сам бесцеремонно занял место рядом. Глядя на Вэй Чжуана, он отрывисто произнес:
— Еда есть? Приготовь, я поем.
- Огарок свечи на ветру (风中残烛, fēng zhōng cán zhú) — образное выражение, описывающее жизнь, которая находится на грани угасания и может оборваться в любой момент. ↩︎
- Обнимать первозданное и хранить единство (抱原守一, bào yuán shǒu yī) — даосская духовная практика сохранения внутренней целостности и сосредоточения на изначальной природе духа. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
