«Эта дрянь!» — подумала Третья наложница. Раз божественный лекарь взялась за дело, то болезнь лао-е наверняка отступит. Пятая наложница вела себя крайне коварно, пытаясь выслужиться перед мужем в такой момент. Третья наложница мысленно проклинала соперницу, но вслух тоже завопила:
— Дуаньму-гунян!
Одним прыжком она вырвалась вперед, оттолкнула Пятую наложницу и, упав на колени, с рыданиями причитала:
— Дуаньму-гунян, вы и представить не можете, как я страдала, пока наш лао-е болел. Ни пить, ни есть не могла — посмотрите, как я исхудала!
Цзин Тяньмин сердито взглянул на Третью наложницу, подумав: «Я же только что видел, как ты на улице уплетала огромный сверток бобовых пирожных. Какое там “ни пить, ни есть”».
Вторая наложница не могла позволить тем двоим затмить себя. Она бросилась к Дуаньму Жун, обняла её и завыла, словно сотрясая небеса и землю:
— О-о-о! Дуаньму-гунян! Я уже решила, что если с нашим лао-е что-нибудь случится, то и мне не жить. Ваше спасение — это… это… это же настоящий один труп — две жизни1!
— Какой ещё «один труп — две жизни»? — подумал Цзин Тяньмин. — Если не понимаешь значения, нечего идиомами разбрасываться.
Четвертая наложница поняла, что ей здесь места не осталось. Она развернулась и припала к телу Лю Юаньвай. Тот не мог говорить, но был в полном сознании.
— Лао-е, посмотрите на них! Мне даже приткнуться негде. Лао-е, скорее поправляйтесь и рассудите меня. У-у-у…
С этими словами из её глаз градом покатились крупные слёзы. Вторая, Третья и Пятая наложницы так и застыли, втайне восхищаясь талантом Четвертой наложницы плакать по-настоящему.
Цзин Тяньмин хотел было сказать: «Если бы ваш лао-е мог подняться, разве пришел бы он сюда лечиться?», но, заметив, что Лю Би и Лю-ши уже готовы сквозь землю провалиться от стыда, промолчал.
Дуаньму Жун оттолкнула Вторую наложницу, сурово взглянула на всех четверых и только тогда подошла к Лю Юаньвай. Его дыхание было коротким и частым, лицо пылало жаром, хотя тело казалось бледным. Она уже почти всё поняла.
— Этот больной — твой де? — спросила Дуаньму Жун у Лю Би.
Тот кивнул.
— А кто твоя нян?
Лю Би подвел к ней Лю-ши, которая всё это время тихо стояла в стороне.
— А, ну и хорошо, — Дуаньму Жун посмотрела на Лю-ши. — Ты — чжэнфэй?
Лю-ши пристыженно опустила голову и едва слышно ответила:
— Да.
— Тогда дай мне рецепт, который выписал прежний врач, — велела Дуаньму Жун.
Лю-ши протянула бумагу. Дуаньму Жун мельком взглянула на неё и произнесла:
— Хорошо, приготовьте ещё одну порцию по этому рецепту. Но сперва сожгите один лян женьшеня до состояния пепла, а уже потом варите.
— Но если сжечь женьшень в пепел, разве он не станет бесполезным? — ахнула Лю-ши.
— Рецепт таков, — нетерпеливо бросила Дуаньму Жун, — хочешь лечи, хочешь нет.
Хотя Лю-ши и сомневалась, она тут же велела слугам купить лекарство по рецепту. Семья Лю была самой богатой в городе Хуайинь, поэтому после недолгой суеты прямо у ворот обители Циньюнь соорудили печь и принялись варить снадобье. Когда три чашки отвара упарились до одной, слуга почтительно внес её в дом.
Лю-ши только собралась напоить Лю Юаньвай, как вдруг самая миниатюрная Пятая наложница в мгновение ока оттолкнула Вторую, пнула Третью и наступила на ногу Четвертой. Она выхватила чашу из рук Лю-ши и влила снадобье в рот Лю Юаньвай, едва не удушив его.
Вскоре после того, как лекарство было выпито, на глазах у всех Лю Юаньвай несколько раз рыгнул, громко испортил воздух и внезапно смог самостоятельно сесть. Вторая, Третья, Четвертая и Пятая наложницы тут же принялись наперебой изливать на Лю Юаньвай потоки лести, будто это они, а не Лю-ши, простояли на коленях у дверей весь день и всю ночь. Цзин Тяньмин взглянул на Лю-ши, сочувствуя её несправедливой доле, и втайне подумал: «Если однажды я найду любимую девушку, то, женившись на ней, больше никогда не возьму других жен».
— Ваша болезнь, — серьезно обратилась Дуаньму Жун к Лю Юаньвай, — и не легка, и не тяжела, но жизни лишить может. То лекарство лишь сняло симптомы, но не устранило причину. Если хотите жить, слушайтесь меня.
— Буду во всём повиноваться Дуаньму-гунян, — поспешно ответил Лю Юаньвай.
— Прекрасно, — Дуаньму Жун взглянула на Лю-ши и продолжила: — Ваша болезнь вызвана шумом. Если не верите, я докажу.
С этими словами она хлопнула каждую из наложниц, мгновенно заблокировав их точки Ясюэ и лишив возможности говорить. Дуаньму Жун снова обратилась к нему:
— Лю Юаньвай, не чувствуете ли вы теперь, как во всем теле разливается покой, а на душе становится легко и ясно?
С тех пор как Лю Юаньвай ввел в дом этих четверых, он не знал ни минуты тишины, так что сейчас ему и впрямь было трудно не почувствовать облегчения.
— Вы воистину божественный лекарь! — воскликнул он. — Мне и вправду стало намного лучше.
— Вот и славно, — распорядилась Дуаньму Жун. — Вернувшись домой, продолжайте принимать лекарство по моему рецепту, пока дыхание не станет ровным, тогда можно будет прекратить. Но помните: отныне каждой из ваших четырех жен дозволено говорить вам лишь одну фразу в день. Если скажут больше и вашей жизни снова будет грозить опасность — не вините меня, что не предупреждала.
Заметив благодарный взгляд Лю-ши, Дуаньму Жун лишь слегка улыбнулась и одним движением разблокировала точки наложниц. Все четверо одновременно открыли рты, но тут же осеклись, раздумывая: если в день можно сказать лишь одну фразу, стоит ли просить серебра или лучше жаловаться на обиды? На их лицах отразилась борьба чувств, но каждая решила, что будет лучше не заговаривать первой.
Лю Би, видя, как его мачехи внезапно превратились в безмолвных золотых рыбок, не удержался и фыркнул, а Цзин Тяньмин громко расхохотался.
Когда гости ушли, Цзин Тяньмин с восхищением сказал:
— Тётя Дуаньму, ваше средство просто чудо! Никогда бы не подумал, что пепел от женьшеня может быть полезен. И как вы узнали, что болезнь Лю Юаньвай вызвана шумом?
— И что в этом чудесного? — самодовольно ответила Дуаньму Жун. — Лю Юаньвай не был болен по-настоящему. Он просто богат, ел слишком много и почувствовал недомогание, но его залечил посредственный лекарь. Тот выписал семилетнюю полынь, отчего жар застрял в груди и не мог опуститься, вызвав поверхностное дыхание. Вдобавок его трижды в день пичкали старым горным женьшенем — это всё равно что нести хворост, чтобы тушить огонь2. Чем больше его лечили, тем ближе он был к смерти. Я велела сжечь женьшень, и яд превратился в исцеляющее средство.
- Один труп — две жизни (一尸两命, yī shī liǎng mìng) — идиома, означающая гибель беременной женщины и плода; здесь использована не к месту для усиления трагизма. ↩︎
- Нести хворост, чтобы тушить огонь (负薪救火, fù xīn jiù huǒ) — идиома, означающая действия, которые лишь усугубляют проблему. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
