Ученики школы конфуцианства за городскими стенами потерпели позорное поражение, вернувшись с лицами, покрытыми пылью и грязью. Из шестидесяти четырёх человек, включая Ци Цзечжо, погибли двадцать один. Ещё шестеро, хотя и сохранили жизни, лишились пальцев, отчего их боевые искусства стали впредь бесполезны. Распорядитель Лю Би, столкнувшись с такой сокрушительной неудачей, был вынужден повести оставшихся сорок два брата и Цзин Тяньмина к Лу Чжэньлану, чтобы признать вину. Узнав, что Лю Би тайно устроил засаду на Бай Цяньхун, Лу Чжэньлан пришёл в ярость и поначалу хотел наказать всех причастных по законам военного времени. Однако, поразмыслив, он понял, что это подорвёт боевой дух последователей школы конфуцианства, а в нынешнее время люди были на счету. С трудом подавив гнев, он ограничился суровым выговором и отправил их обратно под надзор Дуаньму Цзиндэ и Гай Не.
Лю Би, Тань Чжицюэ и остальные вернулись в свои покои в западной канцелярии, чтобы предстать перед учителем. Дуаньму Цзиндэ не только не наказал их, но и утешил добрым словом, пообещав Цзян Чжаотаю и другим пяти ученикам, лишившимся пальцев, в свободное время обучить их технике кулачного боя, открыв иной путь к совершенствованию боевого мастерства. Цзин Тяньмин в одиночестве вернулся к себе. Ни Гай Не, ни Гай Лань не стали его упрекать. Гай Не лишь слегка похлопал Цзин Тяньмина по спине и молча ушёл. Но ни это молчаливое одобрение, ни поддержка не принесли утешения Лю Би, Тань Чжицюэ и Цзин Тяньмину. Напротив, если бы Лу Чжэньлан убил их одним ударом или учитель сурово покарал, им, возможно, стало бы легче.
Стоило Дуаньму Цзиндэ уйти, как Тань Чжицюэ и Лю Би немедленно отправились искать Шао Гуанцина, чтобы свести счёты. Но когда они, кипя от негодования, пришли к его жилищу, прислуживающий ученик с коричневым поясом сказал:
— Третий старший брат сказал, что ему скучно, и он пойдёт прогуляться неподалёку от постоялого двора в западной части города.
Лю Би хотел было отступиться, но Тань Чжицюэ сразу понял, что Шао Гуанцин наверняка отправился искать утех у Цзы Юй.
Предположение Тань Чжицюэ подтвердилось. Шао Гуанцин действительно пошёл к Цзы Юй. За последние полгода они сблизились, и видя её неизменную нежность и кокетство, он поверил, что их чувства взаимны. Лишь огромная разница в их положении мешала ему принести ей клятвы в верности, нерушимые как горы и моря.
— Шао-гэгэ, о чём ты думаешь? — Цзы Юй устремила на Шао Гуанцина томный взгляд своих глаз феникса и нежно позвала: — В этой комнате только мы двое, если скажешь, никто другой не услышит.
— Я… я… — Хотя Шао Гуанцин знал, что хотя жильё, которое он снял для Цзы Юй, очень укромное и они в доме одни, он всё же прошептал едва слышно: — Я… я хотел бы обнять тебя.
— М-м-м, — отозвалась Цзы Юй и прильнула к груди Шао Гуанцина, позволяя себя обнять. Её тело, благоухающее и тёплое, казалось нежным, словно в нём совсем нет костей. Сердце Шао Гуанцина затрепетало, он крепко обхватил Цзы Юй руками. Кровь в его жилах закипела, и он пробормотал: — Цзы Юй-гунян, неужели в твоих глазах и впрямь лишь я один? И в моём сердце… в моём сердце тоже только ты…
— Конечно, Шао-гэгэ, — заметив его затуманенный взгляд, Цзы Юй коснулась пальцем его губ и с крайним смущением произнесла: — Неужели… неужели Шао-гэгэ хочет только… только обнять меня?
Договорив, она подняла лицо и посмотрела на Шао Гуанцина.
— Я… я… — Шао Гуанцин, будучи третьим старшим учеником школы конфуцианства и родным сыном Дуаньму Цзиндэ, хоть и был без ума от Цзы Юй, всегда строго следовал правилам приличия и никогда не позволял себе лишнего. То, что он смог обнять Цзы Юй, уже было для него из ряда вон выходящим событием. Но, судя по её словам, неужели она имела в виду?.. Видя, что алые губы Цзы Юй в его объятиях то приоткрываются, то смыкаются, а глаза полны весенней истомы, Шао Гуанцин не выдержал. В тот же миг он выбросил из головы и «Чжунъюн», и «Да сюэ»1, склонился и поцеловал её. Цзы Юй не только не сопротивлялась, но и время от времени издавала томные вздохи, то и дело слегка притираясь телом к Шао Гуанцину, позволяя ему осыпать поцелуями своё лицо и шею.
Увидев, что Шао Гуанцин достаточно распалён, Цзы Юй внезапно спросила:
— Шао-гэгэ, принёс ли ты ту нефритовую подвеску, которую я просила в прошлый раз?
Шао Гуанцин, тяжело дыша, пробормотал между поцелуями:
— И не говори, мой де носит этот нефрит при себе и никогда с ним не расстаётся. Я попросил его, а он лишь сурово отругал меня.
«Никчёмная тварь», — мысленно выругалась Цзы Юй и вырвалась из объятий Шао Гуанцина.
Шао Гуанцин опешил:
— Цзы Юй? Ты… ты расстроилась?
Цзы Юй бросила на него укоризненный взгляд и капризно произнесла:
— Да, я расстроилась. — Сказав это, она тихо вздохнула и взяла Шао Гуанцина за руку. Голос её звучал всё более печально: — Шао-гэгэ, в будущем ты наверняка станешь главой учения. Я знаю, что моё происхождение низко, и наши семьи — это когда ворота не ровня воротам, а двери — дверям2. Я лишь надеюсь, что позже ты проявишь великодушие и возьмёшь меня в дом как наложницу…
Об этом Тань Чжицюэ уже давно твердил Шао Гуанцину. И хотя тот и сам об этом подумывал, он не знал, как заговорить с Цзы Юй. Теперь же, видя, как она понимает суть вещей, он был глубоко тронут. Он выпрямился, сел перед Цзы Юй и торжественно произнес:
— Цзы Юй, будь спокойна. Раз уж ты пошла за мной… в будущем я никогда не подведу тебя.
- «Чжунъюн» и «Да сюэ» (中庸、大学, Zhōngyōng, Dà xué) — классические канонические трактаты, входящие в конфуцианское «Четверокнижие». ↩︎
- Когда ворота не ровня воротам, а двери — дверям (门不当户不对, mén bù dāng hù bù duì) — идиома, означающая невозможность брака между людьми разного социального статуса. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
