— Глупый малец, я всегда считал, что ты от природы смышлёный. Почему же сегодня ты так рассеян? — произнёс Ма Лян. — Это мне полагалось бы витать в облаках. Я же говорил, что тот деревянный короб сработан наследником Лу Баня, и внутри, разумеется, скрыт механизм. Если кто-то захочет открыть деревянный короб силой без ключа, то из потайного слоя выльется едкая вода, и тогда разве две бамбуковые планки, что лежат внутри, не будут уничтожены?
— В том чёрном коробе с узором мэйхуа было всего две бамбуковые планки? — Цзин Тяньмин широко раскрыл глаза и добавил: — Ты же не говорил мне, что там всего две планки!
— Разве не говорил? — Ма Лян тоже округлил глаза. — Раз ты понял, что я об этом не упоминал, почему же не напомнил мне сказать об этом?
— Я же не знал, о чём ты сказал, а о чём — нет, как же я мог напомнить? Я-то думал, что короб просто огромный.
— Когда это я упоминал об огромном коробке? Это же не корзина для овощей…
— Довольно! Довольно! — Синь Яньянь с лёгким раздражением прервала их. — Цзин-дагэ, ты сегодня и впрямь сам не свой. Разве сейчас время препираться с почтенным Цяньбэй? — Тяньмин, признав свою неправоту, умолк.
— Почтенный Цяньбэй, почему в том коробе было всего две бамбуковые планки? — снова спросила Синь Яньянь.
— В этом и проявился острый ум Фэн Пуцзы, — продолжил Ма Лян. — Говорят, то его сочинение было записано в общей сложности на ста бамбуковых планках. Две последние, самые важные, он лично доставил в Мацзябао и передал моему отцу на хранение. Что же до предыдущих девяноста восьми, то их отдали тогдашнему заклятому врагу моего отца, главе прославленной семьи воинов Сюй Жану.
— Как мудро: разделить вещь на две части и доверить их двум враждующим кланам цзянху, — восхитилась Синь Яньянь. — В таком случае собрать все сто планок будет и впрямь непосильной задачей.
Ма Лян не обратил внимания на слова Синь Яньянь и продолжал:
— Что же до тех пяти нефритовых подвесок… Мой отец говаривал, что в будущем непременно найдутся люди, которые используют тысячу способов и сотню планов1, чтобы похитить их. Поэтому он решил разослать все подвески в разные стороны, по отдельности доверив их на хранение своим друзьям. — Ма Лян повернулся к Синь Яньянь: — Об одной из них мне известно — её отдали Синь Цюйцзе из школы Багуа-мэнь, полагаю, это та самая, что сейчас при тебе. — Затем он снова обратился к Цзин Тяньмину: — Вообще-то, одну из них отец отдал и мне, но когда я покидал дом, это было внезапным решением, и я вовсе не взял подвеску с собой. Что до оставшихся трёх, полагаю, отец позже раздарил их другим людям, но так как я уже ушёл из дома, то и не знаю, кому именно. Эх, в любом случае, Фэн Пуцзы и мой отец изначально желали, чтобы никто не смог открыть тот короб и найти те две планки. Теперь, когда эти пять подвесок превратились в одну кисть мутных счетов2, их воля, считай, исполнилась.
— Почтенный Цяньбэй, раз ты происходишь из семьи прославленных воинов и к тому же являешься сыном самого великого дася Ма Шуйцзиня, почему же ты тогда сбежал из дома? — осторожно спросила Синь Яньянь.
— Это я знаю, — Цзин Тяньмин потёр нос и усмехнулся. — Это потому, что старик Цай проиграл в драке Чунь Лао и сгоряча решил, что ему теперь стыдно возвращаться домой.
— Чушь и вздор! — Ма Лян сердито зашевелил бровями и вытаращил глаза. — Когда это я проигрывал в драке? И кто такой этот Чунь Лао?
— Перестань притворяться, не похоже на тебя. Об этом Старая рыба по имени Жань лично рассказывал.
— Чушь и вздор!
Синь Яньянь, видя, что старик и юноша вот-вот снова начнут перепалку, поспешно вмешалась:
— Почтенный Цяньбэй, так почему же ты на самом деле ушёл? И вот так не возвращался целые десятилетия?
— Это… — Ма Лян, сжимая в руке белый нефрит, медленно поднялся. Вспомнив о делах давно минувших дней, он невольно подошёл к дверям и, глядя на каменные изваяния, которыми был полон сад, продолжил: — В те годы мой отец как раз обучал меня и мою шимей технике «Ладони девяти душ, низводящих истину». Я только-только освоил все движения и приёмы, но не постиг тайный смысл техники и на три десятых. Моя шимей справлялась ещё хуже, но нрав у неё был крутой. Всякий раз, когда приём не давался, она любила вымещать на мне злость. — Голос Ма Ляна смягчился, он невольно улыбнулся, погрузившись в воспоминания. — Но мне как раз и нравилось, как она нарочно искала со мной ссоры. Мы и впрямь были близки сердцами и помыслами, и вскоре я упросил отца заслать сваху в её дом, чтобы просить руки. Я хотел взять её в жёны, чтобы она каждый день была рядом со мной и капризничала, сколько влезет.
Цзин Тяньмин и Синь Яньянь слушали затаив дыхание. Глядя на сотню каменных изваяний, чьи лики в лучах заходящего солнца казались живыми, готовыми вот-вот нежно и кокетливо упрекнуть прохожего, Синь Яньянь тихо произнесла:
— Та невеста, должно быть, и есть та самая гунян, что стоит перед нашими глазами.
Однако Ма Лян покачал головой и горько усмехнулся:
— Та сваха то ли не расслышала, то ли оговорилась, но в итоге паланкин привёз не её. Небеса сыграли со мной, Ма Ляном, злую шутку. Гунян, что вошла в наш дом Ма, оказалась её цзецзе. Ха-ха-ха-ха, как смешно, до чего же это смешно! — Хотя Ма Лян говорил со смехом, лицо его выражало гнев и скорбь. Он совсем не походил на себя обычного, очевидно, так и не сумев отпустить прошлое.
Услышав это, Цзин Тяньмин мгновенно прозрел: оказывается, между той женщиной из камня и Гао Юэ была кровная связь, не зря их лица были так похожи. Тем временем Ма Лян продолжал:
— Мы оба были в гневе и отчаянии, но раз уж невесту ввели в дом, разве можно было вернуть её обратно? Позже я снова посылал людей в её дом, желая во что бы то ни стало заполучить её. Я думал, что несмотря ни на что, мы должны быть вместе. Но кто же знал, что она мне откажет? Не знаю, то ли она не хотела обижать свою цзецзе, то ли не желала быть наложницей и занимать низшее положение, а может, просто сердилась на меня? Но разве можно было винить меня в случившемся? Она сердилась, но я-то злился ещё больше! Я злился, что она вот так, одним махом, отбросила наш шанс прожить всю жизнь рука об руку. С тех пор я каждый день, возвращаясь домой, видел её цзецзе, а в мыслях была только она, и с каждым днём мне становилось всё безрадостнее. В тот день некто по имени Юй Жань пришёл в Мацзябао с вызовом, и я мимоходом одолел его. После я вышел прогуляться, чтобы развеяться, но сам того не замечая, уходил всё дальше и дальше. Я думал: если человек будет просто вот так идти и идти, как далеко он сможет зайти? Кто же знал, что, уйдя тогда, я больше никогда не вернусь.
- Тысяча способов и сотня планов (千方百计, qiān fāng bǎi jì) — китайская идиома, означающая использование всевозможных средств для достижения цели. ↩︎
- Одна кисть мутных счетов (一笔糊涂账, yī bǐ hútu zhàng) — образное выражение, означающее крайне запутанное дело, в котором невозможно разобраться. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
