Чайная чаша ударилась о пол, и резкий звук бьющегося фарфора встревожил Битао и Люя, дежуривших снаружи.
Две служанки в панике прибежали, успев лишь мельком заметить силуэт Вэй Жао, скрывающейся за занавеской восточной пристройки, и шицзы, прямо сидящего с западной стороны обеденного стола. Из-за ракурса Битао заметила лишь, что лицо и одежда шицзы забрызганы супом, но Люя, испугавшись струйки свежей крови, в ужасе прикрыла рот рукой.
Лу Чжо достал платок. Одной рукой он вытирал лицо, другой прижимал рану на лбу. Опустив взгляд, он приказал служанкам:
— Уйдите и не смейте об этом болтать.
Разве Люя посмела бы проронить хоть слово?
Положение шицзы в доме гогуна уступало лишь Ин-гогуну и лаофужэнь. Если в семье Лу узнают, что гунян разбила лоб шицзы до крови, как ей потом жить в доме гогуна? А если слухи дойдут до посторонних, и люди узнают, что гунян посмела поднять руку на мужа, на верного защитника страны — шицзы, разве ее не проклянут так, что у нее сломается позвоночник1!
Бросив взгляд на разлетевшиеся по полу осколки чайной чаши, Люя потянула Битао за собой прочь.
— Шицзы поссорился с гунян? — шепотом спросила Битао, когда они отошли подальше. Она немного беспокоилась: — Неужели гунян обидели?
Люя, видевшая всё своими глазами, с трепетом произнесла:
— Ты не заметила, у шицзы лоб был в крови. Наша гунян наверняка в него чем-то запустила. Даже если шицзы первым сказал что-то, что задело гунян, она уже отомстила. Боюсь только, что шицзы не стерпит этой обиды и позже, передумав, сам пойдет жаловаться лаофужэнь.
Битао прижала руки к груди, ошеломленная словом «кровь».
Хоть гунян и занималась боевыми искусствами много лет, она никогда никого не ранила, и шицзы стал первым!
Зал.
Лу Чжо все так же сидел с опущенным взором. Его одежда была в пятнах, а на столе перед ним разлился суп.
Он полагал, что слова Вэй Жао были насмешкой над его матерью и тётями, которые якобы глупо поступили, оставшись вдовами. Поддавшись мимолетному порыву, он, не раздумывая, ответил ударом на удар. Но когда Вэй Жао в ярости плеснула в него куриным бульоном и швырнула чашу, Лу Чжо мгновенно пришел в себя.
Под «мерзавцами», о которых говорила Вэй Жао, она, должно быть, подразумевала живых негодяев, иначе это означало бы, что она оскорбила и собственного отца, второго господина Вэй.
Второй господин Вэй был достойным чиновником. Он не боялся сильных мира сего, не якшался с коррупционерами, жил честно и умер с чистым именем.
Она, несомненно, глубоко уважала второго господина Вэй, а потому, несмотря на свое обычное равнодушие к чужим пересудам, расплакалась от его оскорбительных слов в адрес отца.
Она была сильной, и место удара на лбу сильно болело, но Лу Чжо думал лишь о своей неоднократной грубости по отношению к Вэй Жао.
Ошибочно решил, что она насмехается над любовью его матери к азартным играм, заподозрил, что она выведывает тайны четвертой тёти, ошибочно принял её…
Он ведь прекрасно знал, что Вэй Жао не злой человек, почему же он всегда превратно истолковывал её слова?
Он — мужчина, и то пришел в такую ярость, когда ему показалось, что оскорбили его мать. Каково же тогда Вэй Жао, хрупкой гунян, когда он оскорбил её покойного отца?
Лу Чжо посмотрел в сторону восточной пристройки. Он хотел извиниться.
Кровь из раны уже остановилась. Лу Чжо встал из-за стола и прошел в пристройку. Едва приблизившись к дверям внутренней комнаты, он услышал доносившийся оттуда подавленный женский плач.
Этот плач напомнил Лу Чжо о его двоюродной сестре Лу Чаннин.
Когда его второй дядя погиб в бою, Чаннин вот так же рыдала и всхлипывала.
Лу Чжо развернулся и вернулся в зал.
Во внутренней комнате Вэй Жао постепенно успокоилась.
Она давно так не плакала. В прошлый раз это случилось во время тяжелой болезни, когда от невыносимой боли она тосковала по отцу и матери. Она думала: если бы отец не погиб, мать не вернулась бы в родной дом. Если бы мать не вернулась, император Юаньцзя не увидел бы её и не забрал в императорский дворец. А если бы мать не попала во дворец, саму Вэй Жао не пригласили бы на дворцовый банкет, и она не стала бы жертвой того коварного заговора.
Кое-кто бранил мать за то, что та не хранит вдовью верность. Но что плохого в том, чтобы всю жизнь хранить траур по такому замечательному человеку, как отец?
Разве сама Вэй Жао, будучи дочерью, никогда не обижалась на мать? Разве не болело её сердце за несправедливо погибшего отца?
Но ведь это была её мать, та, кто дала ей жизнь, растила её и провела с ней больше времени, чем отец. Самый близкий, самый родной человек. Разве могла она, из жалости к отцу или из собственного желания видеть мать рядом, безучастно смотреть, как та томится в клетке дома Чэнъань-бо? Её мать была так молода и красива, почему же она должна была коротать ночи в одиночестве и стареть в глубине усадьбы?
С одной стороны отец, с другой — мать. Гневаться за отца — значит винить мать, принимать сторону матери — значит проявлять несыновнюю почтительность к отцу. Все эти годы Вэй Жао разрывалась между покойным отцом и живой матерью. Обычно она умело скрывала свои чувства, но одна фраза Лу Чжо не только оскорбила обоих её родителей, но и болезненно вскрыла старые душевные раны.
Её отец был благородным и честным цзюньцзы, и в поведении её матери тоже не было ничего предосудительного.
Плакать было не о чем. Она и раньше знала, что Лу Чжо презирает её.
В комнате была приготовлена чистая вода. Вэй Жао умылась, села перед зеркалом и тщательно нанесла макияж, скрывая следы слез. Что касается лопнувших сосудов в глазах, тут она ничего не могла поделать.
Поправив платье, Вэй Жао вернулась в зал.
Лу Чжо сидел на кресле тайши с северной стороны. Увидев её, он немедленно поднялся.
Вэй Жао прошла мимо, словно его и не было, и уселась за обеденный стол.
Еда еще не остыла. Вэй Жао взяла палочки и принялась невозмутимо есть.
Лу Чжо понимал, что на самом деле на сердце у неё вовсе не так спокойно, как она хочет показать. Он подошел к ней и, сложив руки в поклоне, принес извинения:
— Ваш отец был справедливым и неподкупным, он — образец для подражания для всех чиновников. Мне не следовало в порыве чувств оскорблять его память, прошу гунян простить меня.
От его слов у Вэй Жао тут же пропал едва появившийся аппетит.
Сначала оскорбил, а теперь извиняется — какой в этом смысл? Хочет показать, какой он цзюньцзы, способный признать ошибки?
Вэй Жао отложила палочки и, глядя на подол одежды Лу Чжо, произнесла:
— Лу Чжо, одной фразой ты оскорбил обоих моих родителей. Если бы развод сейчас не был для меня слишком невыгодным, я бы сегодня же попрощалась со всеми и вернулась домой, и никогда больше не дала бы тебе шанса унижать меня. Но запомни: начиная с этого вечера, не говори мне ни слова, если только речь не идет о делах. Если нас пригласят на какой-нибудь банкет, мы должны постараться не появляться перед людьми одновременно. Чем реже нам придется притворяться, тем лучше. От частых спектаклей меня тошнит.
Они не раз скрещивали мечи в словесных перепалках, но лишь в этот раз Вэй Жао не оставила ни малейшей возможности для восстановления отношений.
Лу Чжо помолчал мгновение и лишь согласился:
— Хорошо.
Сказав это, Лу Чжо ушел в западную комнату, чтобы не оставаться здесь и не портить ей аппетит.
- Проклясть так, что сломается позвоночник (骂断脊梁骨, mà duàn jǐ liáng gǔ) — образное выражение, означающее подвергнуться столь суровому общественному осуждению, что невозможно будет поднять голову от стыда. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
