Великая война подошла к концу, в Поднебесную вернулся мир. Преступные чиновники должны быть наказаны, а доблестные мужи — вознаграждены.
В доме Ин-гогуна сам Ин-гогун и второй гунцзы Лу Я получили награды. Что касается старшей ветви, то Лу Чжо был удостоен посмертного титула, его мать Хэ-ши была пожалована титулом гаомин-фужэнь первой степени, Вэй Жао за заслуги в разоблачении сговора семьи Хань с врагом получила титул принцессы Уань, а А-Бао за боевые заслуги родителей стала цзюньчжу Баохуа.
Однако даже самые щедрые награды не могли вернуть Лу Чжо.
Ин-гогун, выглядевший столь величественно во время разгрома западных цянов, словно постарел в одно мгновение. Он всё ещё занимал пост главнокомандующего армией Шэньу, но передал дела по реорганизации войск четвёртому господину и Лу Я. Проведя в походах не одно десятилетие, Ин-гогун наконец снял боевые доспехи и остался в поместье, чтобы составить компанию своей супруге. Ин-гогун-фужэнь уже проводила в последний путь троих сыновей; теперь, когда ушёл и Чжансунь, старая госпожа, хоть и скорбела, в силу возраста легче смотрела на вещи. Больше всего её беспокоили Хэ-ши и Вэй Жао.
Вэй Жао держалась хорошо.
За исключением дня похорон Лу Чжо, Вэй Жао больше ни разу не плакала на людях. Даже когда Хэ-ши рыдала перед ней, заливаясь слезами, Вэй Жао спокойно смотрела на это. Поначалу она пыталась утешать Хэ-ши, но, поняв, что это бесполезно, ей стало лень даже повторять одни и те же бесконечные слова1. Она лишь велела Ма-момо уводить А-Бао подальше, чтобы плач Хэ-ши не пугал девочку.
Хэ Вэйюй вернулась пожить в поместье вместе с ребёнком. У Вэй Жао не хватало терпения нянчиться с Хэ-ши, а у Хэ Вэйюй оно было.
Ин-гогун-фужэнь всем сердцем сочувствовала Хэ-ши, потерявшей сына, но то, что Хэ-ши могла выплакаться, было нормальным — когда она выплачется сполна, время постепенно залечит её раны. Ин-гогун-фужэнь больше тревожилась о Вэй Жао: эта девочка явно любила Чжансуня, ведь она даже отправилась за ним на поле боя, но теперь вела себя как ни в чём не бывало, заботясь об А-Бао и пряча всё горе глубоко внутри. Старая госпожа знала, что запруда хуже свободного стока, и если так будет продолжаться долго, Вэй Жао может заболеть от подавленных чувств.
Из беспокойства Ин-гогун-фужэнь пригласила в дом Шоуань-аньцзюнь.
Шоуань-аньцзюнь обычно не жаловала столицу, но ради внучки, разумеется, согласилась проделать этот путь.
Когда Шоуань-аньцзюнь прибыла в павильон Сунъюэ, Вэй Жао как раз помогала А-Бао играть со счётами.
А-Бао, которой ещё не исполнилось и двух лет, не понимала горечи утраты отца. Возможно, она даже не помнила, как выглядит её де, — пока рядом была а-нян и привычные товарищи по играм, А-Бао оставалась беззаботной. Она могла со звонким радостным смехом погнаться за гонимым ветром листком или, увидев, как а-нян просматривает книги счетов, потребовать усесться к ней на колени, чтобы поиграть со счётами.
— Вайцзуму, как вы здесь оказались?
Вэй Жао узнала о прибытии Шоуань-аньцзюнь только тогда, когда та уже вошла в павильон Сунъюэ, и поспешила выйти навстречу, прижимая к себе дочь.
Шоуань-аньцзюнь стояла в конце галереи, глядя на выходящую из зала внучку.
Во время похорон Лу Чжо Шоуань-аньцзюнь уже навещала дом Ин-гогуна. Тогда она видела Вэй Жао, только что вернувшуюся с границы: та выглядела исхудавшей и измождённой, и, если не считать отсутствия слёз, ничем не отличалась от любой другой молодой женщины, рано потерявшей мужа. Но теперь, месяц спустя, к Вэй Жао вернулся здоровый цвет лица и былая ослепительная красота.
С момента гибели Лу Чжо не прошло и трёх месяцев. Хэ-ши всё ещё утопала в слезах, и при виде цветущего облика Вэй Жао лишь добросердечная Ин-гогун-фужэнь могла беспокоиться, что девочка сдерживает боль. Будь на её месте более ограниченная старуха, она бы заподозрила, что Вэй Жао ни капли не горевала о Лу Чжо.
Оставив А-Бао под присмотром Ма-момо, Битао и остальных, Вэй Жао пригласила Шоуань-аньцзюнь во внутренние покои.
— Лаофужэнь беспокоится о тебе, вот и прислала меня проведать, — Шоуань-аньцзюнь заговорила прямо, ничего не скрывая.
Вэй Жао в какой-то мере догадывалась об этом.
— Жао-Жао, что же у тебя на душе, расскажи вайцзуму, — Шоуань-аньцзюнь взяла Вэй Жао за руку.
Вэй Жао улыбнулась. Глядя на тыльную сторону руки вайцзуму, покрытую всё новыми морщинами, она тихо проговорила:
— А о чём тут думать? Он умер. Пока я была в степи, я плакала почти каждый день, скучала по нему, ругала его, обижалась на него, он снился мне каждую ночь. Но смерть есть смерть, неужели я должна оплакивать его всю оставшуюся жизнь? Когда в свое время умер а-де, я тоже плакала недолго. А-нян ушла, и я вспоминала о ней со слезами, только когда болела или чувствовала себя обиженной. А когда умерла Вэй-лаотайтай, я осушила слезы еще быстрее…
Пока она говорила, две чистые слезинки скатились по её белоснежному лицу.
Шоуань-аньцзюнь с жалостью прижала внучку к груди.
Она понимала, что та имела в виду.
Потерять отца в детстве, расстаться с матерью в юности, терпеть наговоры, клевету и покушения…
Иному человеку за всю жизнь не выпадает и одной такой беды, а её внучка с тех пор, как начала себя помнить, почти не знала подлинного счастья.
Тот, кто никогда не был ранен, вскрикнет от боли, уколов палец иголкой. Но для того, кто привык регулярно получать удары ножом, очередная рана — лишь мимолётная боль, которая скоро пройдёт.
- Разговоры, подобные вращению колеса телеги (车轱辘话, chē gū lu huà) — образное выражение, означающее бесконечное повторение одних и тех же слов или хождение в разговоре по кругу. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
