Янь Шан смотрел на него и всё так же тихо произнес:
— Я не знаю, какое недоразумение заставило тебя желать моей смерти. Почему бы нам не присесть и не поговорить обо всем начистоту? Я велю слугам снаружи удалиться, а ты убери меч. Ты уверен в своем воинском искусстве и понимаешь, что пока я здесь, ты сможешь убить меня в любой момент, верно?
— Хань Шусин, давай поговорим.
Хань Шусин не сводил с него глаз.
Он смотрел на этого изящного ланцзюня, подобного чистому ветру и ясной луне, и вспоминал погибших братьев на горе.
Глаза Хань Шусина покраснели от долгого бдения, и он опустил меч.
— Это я убил ичжоуского циши, — хрипло проговорил он.
Янь Шан кивнул:
— Когда ты пришел убить меня, я сразу подумал, что тем странствующим мечником был ты. Но двор сейчас разыскивает тебя, а ты не бежишь, а смеешь возвращаться в Чанъань и рисковать жизнью, чтобы убить меня. Позволь спросить, какое же ужасное злодеяние я совершил, что ты так сильно меня ненавидишь?
Хань Шусин ответил:
— Те братья на горе, все семьдесят два человека, ты видел их всех. Ты обещал спасти их, помочь им вернуть статус свободных людей1. Но они все мертвы.
Лицо Янь Шана стало белым как полотно, вежливая и учтивая улыбка мгновенно исчезла.
Он в оцепенении смотрел на Хань Шусина, глядел, как тот внезапно бросил меч и в изнеможении опустился на пол.
В комнате воцарилась тишина, а снаружи шел снег.
Янь Шан сидел у огня и слушал рассказ Хань Шусина о случившемся:
— …Я отправился бросить вызов тем горным разбойникам, чтобы отомстить за братьев. Когда я собрался убить последнего, тот, вероятно, испугавшись смерти, сказал мне, что приказ поступил от властей — перебить всех братьев, восстановивших статус свободных людей. Они заключили сделку с чиновниками.
— Я сказал, что это невозможно: ичжоуский циши схвачен и отправлен в столицу, действия всех чиновников Ичжоу под надзором — как они посмели отдать такой приказ? Но разбойник ответил, что сделку заключили новые чиновники, присланные двором.
— Янь-эр-лан, едва ты уехал, как чиновник, занявший твое место, отдал приказ о резне. Сначала вы обещали не считать бывших разбойников преступниками, а в следующий миг устроили такую расправу. Если вы с самого начала решили не давать нам пути к жизни, зачем было разыгрывать этот спектакль и возвращать им статус свободных людей? Только ради того, чтобы прославить твое имя?
Лицо Янь Шана слегка побледнело.
Его локти, опирающиеся на столик, мелко дрожали.
Он спросил:
— Какой чиновник отдал приказ, ты знаешь?
Хань Шусин спросил в ответ:
— Откуда мне знать? Разве это не вы все? Разве не вы все в курсе? Вы сговорились, вы просто не верили, что люди, бывшие разбойниками, став свободными подданными, будут вести себя смирно и послушно.
— Разве вы не всегда такие? Вечно кормите нас красивыми словами, вечно щедро раздаете обещания. Но вы и сами не верите тому, что говорите, верно? Кем вы, чиновники… считаете нас? Просто цепочкой цифр? Строчкой в отчете о ваших заслугах?
Хань Шусин с покрасневшими глазами добавил:
— Вы же истребляете горных разбойников, так? Вы ведь на стороне справедливости, верно?
В голове Янь Шана воцарился хаос, он с трудом начал объяснять:
— Хань Шусин, все не так, как ты думаешь. Я ничего не знал об этом… Если бы я знал, то ни за что не покинул бы Ичжоу… Если бы я знал… Об этом деле не докладывали двору… Я… я… Должно быть, это внутренние распри здесь, в Чанъане. Ты должен понимать, чиновники не единое целое, наши приказы различаются, возможно, их отдавал не один и тот же человек…
Хань Шусин сказал:
— Я не разбираюсь во всем этом. Ты хочешь сказать, что мысли некоторых чиновников в Чанъане расходятся с твоими: ты хотел спасти людей, а они хотели их убить. И в вашей борьбе пострадали мы?
Янь Шан не мог проронить ни слова.
Хань Шусин горько усмехнулся.
Он сидел на полу, надолго замолкнув. Глядя на горящую свечу, он пробормотал себе под нос:
— На самом деле, я верил тебе. Верил, что ты хороший человек. Если бы ты с самого начала хотел убить нас, зачем было лицемерить? Но я все равно виню тебя: зачем было давать людям надежду? Если бы ты не сказал, что можно восстановить статус свободных людей, разве спустились бы они с гор?
— Они спустились, потому что поверили тебе, поверили мне. И их убили, потому что они ошиблись, поверив мне, поверив тебе.
— Много лет я скитался. От Умани до Великой Вэй — уманьцы не считали меня своим соплеменником, а в Великой Вэй меня видели чужаком. Вы превратили меня в раба, продавали на своих рынках. Никто не верил мне, и я даже сам не знал, к какому народу принадлежу.
— В Чанъане я не нашел пристанища. Но чем дольше я жил в вашей Великой Вэй, чем больше изучал вашу культуру, тем сильнее мне хотелось обрести дом. Уманьцы спрашивают, почему я помогаю вашей Великой Вэй, но что бы я ни делал, люди Великой Вэй никогда не поверят иноземцу. Чем лучше я понимаю вашу культуру, тем меньше чувствую себя своим. Я не знаю, зачем пришел сюда, не знаю, куда иду. Я не уманец и не человек Великой Вэй. Кто же я такой?
- Статус свободного простолюдина (良籍, liáng jí) — официальная категория населения в древнем Китае, обладавшая всеми гражданскими правами в отличие от рабов или преступников. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
