В его глазах стояли слезы, поблескивая в полумраке.
— В тот день ты отпустил меня, позволил заняться тем, чем я хотел, — тихо произнес Хань Шусин. — У меня не было ни пристанища, ни корней, я не знал, что могу сделать. Пока не встретил тех братьев… Им нужна была моя помощь, они полагались на меня. Они называли меня вторым главой, и я будто в одно мгновение обрел смысл своего существования.
Он поднял взгляд на Янь Шана и горько усмехнулся.
— Второй господин, ты помог мне обрести себя, но ты же меня и погубил.
Янь Шан переменился в лице и резко встал, а затем присел перед ним, схватив Хань Шусина за плечи. Он пристально смотрел на этого изнуренного, заросшего щетиной мужчину, видя пустую красноту его глаз — и словно через них взирал на те семьдесят две человеческие жизни.
Каждый из них смотрел на него, каждый вопрошал — почему.
Сдерживая огромную боль и ненависть в сердце, Янь Шан прошептал:
— Это я был неправ… Поверь мне еще раз, вот увидишь, я не позволю им погибнуть напрасно.
Хань Шусин посмотрел на него и вдруг, припав к земле, горько зарыдал. Высокий мужчина ссутулился, его руки дрожали, а плач был хриплым и безнадежным. Человеческие жизни легли между ними подобно небесной пропасти, и разве можно было ее просто обойти?
Пламя свечи на окне слегка колыхнулось, внезапно треснуло и снова замерло в безмолвии.
Глубокой ночью Янь Шан устроил Хань Шусина, укрыв его в поместье. Он велел Юньшу вовремя приносить еду и питье, чтобы никто не прознал, что преступник, разыскиваемый двором, прячется у них.
На следующий день под падающим снегом Янь Шан вышел из дома.
Ему следовало отправиться по делам в Министерство налогов, однако он долго стоял перед зданием Канцелярии ведомств, не решаясь войти. В конце концов он развернулся и направился в Секретариат. Когда в его душе рождались сомнения, он хотел увидеть своего учителя и просить у него наставления.
Когда Янь Шана провели во внутренние покои, господин Лю был занят. Ежедневно к канцлеру приходило слишком много чиновников с докладами и вопросами, и даже Янь Шану, его ученику, пришлось ждать своей очереди.
Господин Лю как раз швырял свиток в голову какому-то чиновнику, зычно распекая его:
— Видеть малую выгоду и забывать о жизни, затевать великое дело и дорожить собой! Как ты ведешь дела? Ступай назад, созерцай стену и размышляй о своих проступках1, следующие полгода можешь не являться с докладами в Секретариат!
Чиновник, которого отчитали как мальчишку, понуро ретировался.
Янь Шан замер, слушая наставления господина Лю, обращенные к другому.
Видеть малую выгоду и забывать о жизни.
Затевать великое дело и дорожить собой.
Разве эти слова были несправедливы по отношению к нему?
Если уж взялся за великое дело, к чему дорожить собой?
Если в сердце уже созрело решение, к чему колебаться и мучиться? Разве можно из-за малого «я» бросать всех, разве можно из-за личных чувств губить общее дело?
Янь Шан молча простоял долгое время, а затем внезапно развернулся, откинул занавес и вышел прочь. Ему больше не нужно было спрашивать учителя — ответ уже был в его сердце.
Малая выгода не заставит его забыть о жизни!
Но великое дело не позволит ему дорожить собой!
Господин Лю отпил чаю и, услышав от мелкого служащего, что второй молодой господин Янь заходил и уже ушел, на мгновение оторопел, вздохнул, но расспрашивать не стал.
Сидевший рядом другой господин заметил:
— Твоему ученику сейчас приходится нелегко, верно, он приходил за советом. Почему ты не присмотришь за ним?
Господин Лю неспешно налил себе чашу горячего вина и бросил:
— Свой путь он должен пройти сам.
— Не боишься, что он накличет беду размером с небеса? — с улыбкой спросил тот господин.
Господин Лю повернул голову, глядя на падающий снег.
Осушив чашу одним глотком, он громогласно провозгласил:
— Юным талантам не пристало бояться бед!
Вернувшись, Янь Шан первым делом отправился в Бэйли и спросил Чунь-нян:
— Как продвигаются твои дела с одиннадцатым молодым господином Чжаном?
Чунь-нян поспешно ответила:
— Одиннадцатый молодой господин и впрямь, как и предвидел ланцзюнь, увлекся мною. Сейчас цешэнь ведет с ним игру…
Янь Шан прервал ее:
— Игры больше не нужны. Слушай мой приказ, поступим так…
Он дал ей подробные наставления и, покинув Бэйли, велел слуге пригласить циньвана Циня выпить вина, а затем приказал Юньшу подготовить лошадь, намереваясь найти Му Ваньяо и выехать за город.
Темп событий ускорился, мрак начал отступать. Снег кружился, ложась на одежды Янь Шана; в холодной тишине отражалось чистое лицо молодого ланцзюня.
Подготовив коня, Юньшу рысцой следовал за Янь Шаном. Видя спокойный профиль ланцзюня, он невольно оробел и тихо спросил:
— Ланцзюнь, неужели вы решили действовать? Но разве не говорили вы… не говорили, что у вас нет улик и невозможно сместить тех высоких чинов из Министерства налогов?
— У меня нет улик, — глухо отозвался Янь Шан. — Но это не значит, что у меня нет способа.
— Я просто колебался, поддавшись личным чувствам…
Снежинки падали на его ресницы. Взирая на заснеженный мир, он негромко произнес:
— Только теперь я понял, что ошибался. Даже если я погибну, я не могу сидеть сложа руки. Семьдесят две жизни… на самом деле их гораздо больше. Людям Поднебесной нужен тот, кто пойдет против течения, чтобы восстановить справедливость. Я жалею лишь о том, что прозрел так поздно.
— А как же Дянься?.. — спросил Юньшу.
Янь Шан прикрыл глаза и прошептал:
— …Считай, что я нарушил слово, считай, что я виноват перед ней. Однако… я не раскаиваюсь!
- Созерцать стену и размышлять о своих проступках (面壁思过, miànbì sīguò) — идиома, означающая покаяние в уединении, вдохновленная легендой о Бодхидхарме. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
